Начало здесь.

Как уже отмечалось, в представленной картине мира «блеск осетинской старины» оказывается синонимичен «жестокой первобытной дикости», которую способен «цивилизовать» лишь «коллективный Данко/Прометей» в лице советской власти. Нарративная схема здесь проста и бинарна: «традиционное» — это мрак, варварство, отсталость; «советское» — свет, разум, прогресс.

Типичные идеологические клише в тексте Гаглоева налицо: антигерои (родственники рассказчика) не могут быть просто богатыми — необходимо, чтобы жадность «глубоко въелась им в душу». Идея о жадности как неотъемлемом атрибуте богатства весьма характерна для советской литературы, поскольку сама коммунистическая идеология выросла из ресентимента и представлений о грехе стяжательства у широких народных масс христианской Европы.

Однако стоит обратить внимание на внутреннее противоречие повествования. С одной стороны, старик своим рассказом иллюстрирует ужасы «постыдной дикости старых осетинских обычаев», с другой — сам же (устами матери) отмечает нарушение адата в том, чтобы выдать замуж женщину в трауре. И всё ради одного — «из той же жадности дед решил снова продать мою маму замуж».

Трактовка калыма (осет. ирæд) как акта купли-продажи женщины — настолько «нафталиновый» троп, что, кажись, даже в советское время уже время воспринимался как устаревшее прочтение. Калым (по крайней мере, у осетин) — это, прежде всего, демонстрация уровня «достоинства» жениха, а также компенсация семье невесты за потерь работницы. Его размер, что скрывать, служил мерилом статуса семьи и механизмом определения возможностей брачного союза с другими семьями. Причем союза в самом буквальном, военном, смысле.

Появление русского батрака, обучающего главного героя грамоте, — кульминационный момент рассказа. Персонаж этот не случайно русский и не случайно батрак. Здесь мы видим не только отголоски сталинского руссоцентризма, но и классический ориенталистский троп: европеец выступает проводником к лучшей, цивилизованной жизни, противопоставляемой «дикости» осетинских обычаев («Востоку»). Однако, поскольку речь идет о советской версии ориентализма, русский — такой же батрак, как и рассказчик, что добавляет дополнительный идеологический пласт: примат социального над национальным.

Вывод. К сожалению, рассказ старика из повести Фарзуна Гаглоева — это собранная из идеологических клише и самоэкзотизации агитка, призванная угодить вкусам советского цензора. Очень жаль, что современные осетинские «властители дум» подходят некритически к рассмотрению «агитпропа в шкуре литературы».