«ни рук, ни слов, ни глаз»
На другом берегу в маленьких домиках горит свет, и если сильно прищуриться, то будет казаться, что на подтаявшей макушке глобуса горит огонёк, неясный, с нечётким контуром. Я падаю на сырую траву, теплый вечер, и речка, берег и берег. Когда-то давно тут была одна большая вода, и с одного берега на другой можно было, не поднимая ног, проскользить, настолько они были одной породой. Рыбы икрились на том месте, где начинали появляться трещины, жили там, оттуда их вылавливали пеликаны, цапли, ящерицы, медведи или ещё кто-то — я не знаю, кто в те времена имел наглость сунуть нос или клюв в эти трещины. Спустя время там уже невозможно было укрыться, дистанция, равная десяти бухнущим китам, физически — вытянутая рука. Когда граница стала настоящей, вода сжалась между ними в небольшую речку. Если представить меня как окаменелое великое существо, существовавшее милллллиарды трилллллионов лет и не покидающее текущего местонахождения, то скорее всего я и не знал второй берег, не знал, какие существа там шевелятся, что гудит под землей. Но я не окаменелый, плечо ноет от неровной почвы, и одежда настолько сырая, что идти домой стыдно.
Я шел по другой стороне и высматривал твои волосы, напоминающие спичечный огонёк; я шёл и злился, я хотел заплакать и не мог оторвать глаз, не мог завязать шнурки, мне казалось, что вот-вот и вы возьмётесь за руки, что ещё мгновение — два мгновения, три мгновения, неважно сколько мгновений, но когда-то ведь — вы возьмётесь за руки и меня не станет, не станет всей левой стороны дороги и тебе не придётся больше меня помнить, ни рук моих, ни слов, ни глаз.
И даже если б я шёл по твоей стороне, позади тебя, на расстоянии негромкого слова и ты бы, наконец, обернулась, то разве уловила бы своим слабовидящим взглядом меня, какой я был? Меня с выступающими слезами обиды, меня с набитым листьями ртом и ветрами в ресницах. Возможно ли? Нет, нет, конечно нет. И не броситься под машину — отчаянно и пусто, и не найти покоя в созерцании. Вот оно — созерцание!
Вы свернули. Пять минут. И я не видел уже ни огонька, ни Глобуса, ни пастельных многоэтажек.
Земля надувалась и гудела. Неясная масса листьев тянулась от карагачевой рощи к ботаническому саду.
|никит склонистым & сашенька крестоф|