Хорошо, когда лужи, вспорхнув, остаются на ветвях. Они помнят, как я сидел на поваленном дереве, как искал каштаны в листве, отслаивающейся от моих ног; они помнят, как кто-то спрыгнул с водонапорной башни и ушёл с головою в грязь, смешанную с пионерской спермой, всеобщей клятвой и мечтой о море. Но было лишь озеро. У нас было озеро и мы едва ли отделяли его от бедно наваленного песка, изначально ржавых раздевалок и смотровой вышки, теплого пива и в который раз утраченной девственности.
Это не мои воспоминания. Может, воспоминания отца. Может, у него тоже холодные руки и вечная путаница. Мыльница, каштаны, грибы, фиолетовый камень, шиповник и белочий овал рта. Это моё.
И как бы хотелось мне принести банку с мёдом — сахарным, липким, с комочками — и накормить вас всех из одной моей именной ложечки. Кушать мёд и красными щеками кормить задержавшихся в роще птиц. У нас нет тепла, птицы; птицы, мы сидим на холодных камнях, на обдуваемой равнине в сухой колышущейся траве и представляем, что здесь когда-то было озеро, что мы будем есть мёд не только ложкой, но и руками, когда станет темно и всякий стыд отойдет от нас. Господи, давайте я почитаю вам про Иосифа Египетского.