Вот гора Мьен Мо, укутана августовским сияюще-лунным туманом, высится великолепно среди прочих вершин розовея размытыми ярусами как на классических шелкографиях Японии и Китая – Вот жучок, беспомощный бескрылый ползун, тонет в бидоне с водой, я достаю его оттуда и он тупенько бродит по ступеньке порога пока мне не надоедает смотреть – Вот паук в углу уборной, у него свои дела – Вот мой запас копченой грудинки свисает с крюка под потолком хижины – Вот лунатик лунный псих рассмеялся и затих – Вот сова ухает на причудливом дереве Бодхидхармы – Вот цветы и смолистые бревна – Вот обычный огонь и кормление его дровами, деяние заботливое но рассеянное, которое подобно всем деяниям является не-деянием (У-Вэй) и в то же время медитацией… – Вот метла нашего бхикку, вот чайник…
Да, а там в долине мул мой Альф, единственная живая душа в округе – Вот посреди сна является луна – Вот вещество вселенной, оно же божественное вещество, где ж ему еще быть? – Вот оленье семейство в сумерках на дороге – Вот покашливает в осоке ручей – Вот муха у меня на пальце трет лапками нос, затем ступает на страницу книги.
[…]
Ближе к вечеру пошёл на море и там вдруг сделал глубокий йоговский вдох дабы вобрать в себя весь этот добрый морской воздух, но каким-то образом передознулся то ли йодом, то ли злом… и это [был] не экстатический обморок святого Франциска а некий ужас перед вечным состоянием болезненной смертности во мне – Во мне и в каждом – Я ощутил себя совершенно голым, лишённым всех этих защитных приспособлений типа медитаций под деревьями, мыслей о жизни и «высшем» и всей этой фигни и всех этих жалких отмазок типа готовить ужин или приговаривать: «Ну-с, что будем делать? дрова рубить?»… Ужасно сознавать что всю жизнь дурил себя думая что надо что-то делать чтобы спектакль продолжался, а на самом деле я всего лишь несчастный клоун, шут гороховый, как и все прочие… Все мои уловки раскрыты и даже осознание того что они раскрыты само по себе раскрыто как уловка – Море, кажется, кричит мне: «СТУПАЙ К СВОЕМУ ЖЕЛАНИЮ НЕ БОЛТАЙСЯ ЗДЕСЬ»… я убежал с побережья и никогда не возвращался без тайного знания: оно не хочет меня, дурак я что лезу к нему, у моря есть волны, у человека очаг, абзац.
Джек Керуак. Биг Сур [пер. А.Г. Герасимова]
Хотя фиксированность круга чтения в процессе подготовки к лекциям меня угнетала, было невероятно приятно добраться до позднего Керуака (хотя большая часть условно авангардного Керуака - Old Angel Midnight, Visions of Cody - нифига даже не поздняя, а писалась где-то параллельно и между "В дороге" и "Бродягами Дхармы", попросту отставая между написанием и публикацией). Но именно в "Биг Сур" наиболее отчётливо артикулировано это отчаяние человека современности, который, искренне желая уединения и аскезы, остаётся всё же привязан к тусовкам, алкоголю и табаку. И сама структура книжки, обращённая не на какую-то дорогу, а на конкретную точку пространства, на хижину (с этим постоянно подвешенным саспенсом: "но через две недели я сойду с ума)", созерцание этих шелкографных лесов, озарения и осознание невозможности жизни бхикку. Конфликт между очагом культуры и "равнодушной природой", попыткой преодоления которого и является поэма "Море", завершающая книжку.
#читальня