Когда я читал «Степного волка» Гессе подростком – роман мне показался каким-то… подростковым! А сейчас вернулся к нему с невероятным кайфом.

В целом Гарри Гаррисон – и есть такой 40летний подросток. Но очарование Гессе в том, что хотя он (очень многословно) показывает всё отвращение к мещанам, повседневности и пр., он же это отвращение и деконструирует. Прежде всего, через самокомментарии Гарри («но я, безродный степной волк, одинокий враг мещанского мира, живу всегда в самых что ни на есть мещанских домах») и очевидную тупиковость такой элитарной отчуждённости самоубийцы без самоубийства. Через Гермину (даже в имени проглядывает гермафродит: она то мальчик, то девочка; и на финальном балу она сперва наряжена молодым человеком, с которым они осматривают дам) Гарри возвышается над своим снобством, начиная получать удовольствие от уанстепа и танцев, и даже трубач Пабло (по совместительству дилер волшебных микстур) с ним немножко говорит.

Замечательно формальное решение, предваряющее появление Гермины, – возникает она чуть ли не к середине романа (при том, что она центральная фигура и без неё никакого движения нет). Читатель к этому моменту уже n страниц находится в эпицентре разочарований и рефлексий Гарри (внутренне самокритичных, но не уберегающих от интеллектуальных капканов) – как и герой, проникаясь ощущением, что ничего, кроме этих самовыговаривающих рефлексий и не будет.

По сути, нам развинчивают модерн изнутри модерна, наискивая дорогу обратно в романтизм: но только перепридуманный, адаптированный под материалистический XX век (вместо ведьминого снадобья – кокаин). По роману рассыпаны вставные тексты (сам роман и есть такой вставной текст после комментария издателя-соседа, дающего внешнюю, «мещанскую» перспективу). Но самое замечательное, конечно, когда Гарри Галлер берёт в руки «Трактат о Степном волке» и читает в нём про Гарри Галлера (Новалис, привет!): начинаясь с он, переходя в я, здесь текст снова проваливается в он, но рассказанный кем-то непонятным и явно иномирным.

Следуя этим знакам («только для сумасшедших» как рефрен), под наставлением Гермины (юнговские анима/анимус), Гарри идёт совершенно леворукой дорогой: сексуальные практики, вещества, убийство – всё это оказывается нужно для примирения духовной и материальной сущности, чтобы вернуться в столь чаемый романтизм (или же снять его?). А там, в вечности, отлитые в канон Гёте и Моцарты (иконы для Гарри!), свободные от всей шелухи, летают какими-то гоффмановскими воздушными шарами. Единичная личность (инициация через осмеяние ЗЕРКАЛА) раскалывается, равно как и бинарность Волк/Гарри, открывая путь множественности.

И всё это обрамляется «записочностью» самого романа, выпадением из ока этого «мещанского» наблюдателя. Всего лишь пара тетрадей, забытых при переезде в мир фантазма – в магический театр Пабло.