топкие тропы, косматые звёзды,
чуткие чащи, пустыни плача
снятся мне снова, и эти грёзы
будто бы и ничего не значат,

но просыпаюсь сквозь толщу почвы
и прорастаю сквозь руки утра
быстрой, больной, белоснежной строчкой,
той, что ложится крахмальной пудрой

на мои веки и снега окна,
через которые он сочится
и в переписки, и в дом, и в мокрый
след отгадавшей нас чёрной птицы.