А потом «Феномен человека» Тейяра расходится по миру, и в западных словарях ноосфера навсегда становится словом Тейяра. У нас - словом Вернадского. Оба утверждения верны. И оба неполны.
Вот она, формула. Дело не в том, что «у нас украли». Дело в том, что термин закрепляется там, где у него нашёлся перевозчик: школа, журнал, кафедра, ученик. У ноосферы во Франции был парижский философский круг и книга, ставшая мировым бестселлером. У Вернадского была война и журнал «Успехи современной биологии».
Счета, оставшиеся открытыми
Справедливости ради  приведем три случая, где экспорт состоялся не вполне.
Тектология Богданова (1912–1922) на десятилетия опередила и общую теорию систем Берталанфи, и кибернетику Винера. Немецкое издание вышло в 1928-м, английское  только в 1980-м. Слово в мировой словарь не вошло. Вошли идеи, но под другими именами.
Деятельностный подход Леонтьева переведён и работает. Но в мире он известен как activity theory третьего поколения по финской школе Энгестрёма.
Пассионарность Гумилёва за пределами русскоязычного поля живёт не как рабочий термин, а как предмет изучения: западная наука разбирает её как идеологический феномен, а не пользуется ею как инструментом.
И отдельно - системомыследеятельностная методология Московского методологического кружка (Зиновьев, Ильенков, Щедровицкий, Анисимов). Мощнейшая школа, полвека практики, собственный язык, собственная школа игр. На английский переведена под названием Russian Open Games сотрудниками Калужского института социологии в 90-е годы прошлого века в ходе голландско-российского проекта Bridge. Но, похоже, дальше Нидерландов наш метод не пошел....
Что из этого следует
Философский приоритет - не медаль. Это инфраструктура.
Слово живёт, если у него есть кто-то, кто повезёт его дальше: переводчик, издательство, ученик, спор, кафедра. Само по себе не поедет ни одно, даже самое точное.
С производством смыслов у русской традиции всё в порядке. Проблема в логистике.
И это, в отличие от гениальности, вполне решаемая задача.