ТЕРМИНЫ, ПРИВНЕСЁННЫЕ РУССКИМИ
В МИРОВУЮ ФИЛОСОФИЮ
 
Продолжаем разговор о русской философии.
7 мая 1895 года Александр Попов показал в Петербургском университете прибор, ловивший электромагнитные волны. 2 июня 1896 года Гульельмо Маркони подал в Британии первую в истории патентную заявку на радиотелеграфию. Разница - тринадцать месяцев.
Но дело не в месяцах. Попов не подавал патента вообще, а его передачу слов «Heinrich Hertz» 24 марта 1896 года никто не оформил протоколом. Метафора, которой мы привыкли объяснять свои обиды, при ближайшем рассмотрении объясняет кое-что другое: приоритет это не когда ты первый. Это когда ты оформил.
С философией ровно та же история. И всё-таки в мировом тезаурусе наши слова есть. Их больше, чем принято думать.
Слова, которые не стали переводить
Есть класс терминов, которые Запад взял целиком, вместе с русской огласовкой, потому что переводить оказалось нечем.
Intelligentsia. В английском с 1905 года, прямо из русского. Корень латинский, польская inteligencja старше, но в мировой оборот слово вошло в русском произношении и с русским смыслом. Не «образованные люди»: для этого во всех европейских языках слова уже были. А сословие, которое считает себя обязанным отвечать за страну, не имея на это ни власти, ни полномочий. Пётр Боборыкин пустил слово в ход в 1860-е, и оно оказалось непереводимым, потому что непереводимым был предмет.
Sobornost. Хомяков и Киреевский построили его от «собора»: не от здания, а от собирания. Западное богословие пробовало передать это через communion, conciliarity, catholicity, и всякий раз теряло главное: свободу внутри единства. В 1935 году британское Содружество св. Албания и преп. Сергия назвало свой журнал просто - Sobornost. Он выходит до сих пор.
Ostranenie. Виктор Шкловский, «Искусство как приём», 1917 год. Английское defamiliarization - буквальная калька, но в академических работах всё равно пишут ostranenie: калька теряет то, что по-русски слышно сразу - и «странный», и «сторона».
Слова, которые стали инструментом
Попасть в словарь - мало. По-настоящему термин привился тогда, когда им начинают работать.
Функции Проппа. «Морфология сказки» вышла в Ленинграде в 1928-м, английский перевод - в 1958-м. Дальше случилось то, чего Владимир Яковлевич Пропп не планировал: французский структурализм разобрал его тридцать одну функцию на детали. Леви-Стросс посвятил ему отдельное эссе в 1960-м, Греймас вырастил из его функций свою модель актантов. Сегодня по Проппу, не называя имени, устроена добрая половина голливудской драматургии.
Хронотоп, полифония, карнавализация, разноречие. Бахтин. «Формы времени и хронотопа в романе» написаны в 1937–1938 годах, до англоязычного читателя дошли в 1981-м, сборником The Dialogic Imagination. Между написанием и признанием - сорок с лишним лет. Характерно, что сам Бахтин добросовестно оговорился: слово «пространство-время» он берёт у Эйнштейна, «почти как метафору - почти, но не совсем».
Зона ближайшего развития. Выготский. Zone of proximal development - в учебниках педагогики от Финляндии до Бразилии. Редчайший случай: русский термин победил настолько, что перестал ощущаться русским.
Семиосфера. Юрий Лотман, 1984 год. И здесь - самое красивое. Лотман строит термин прямым заимствованием и пишет об этом открытым текстом: «по аналогии с понятием „биосфера“, введённым В. И. Вернадским». Одна русская школа занимает у другой, и обе оказываются в мировом обороте.
Ноосфера: как это было
Теперь главное слово  и самый откровенный сюжет.
В начале 1920-х Вернадский читает в Париже лекции по биогеохимии. Среди слушателей - палеонтолог-иезуит Пьер Тейяр де Шарден. Рядом с ним его друг, математик и философ Эдуар Леруа. В 1927 году Леруа печатает книгу «L’exigence idéaliste et le fait de l’évolution», и на 196-й странице появляется слово noosphère.
Вернадский в статье «Несколько слов о ноосфере» (1944) даёт сноску ровно на эту страницу. Он не спорит об авторстве. Он делает другое: превращает чужое красивое слово в естественнонаучное понятие -  с геохимией, с балансом вещества, с расчётом.