Сейчас, когда Наташа решительно шла в далёкий угол, где забор, отделяющий их лес от кладбища, почти полностью обвалился, игнорировать странное поведение растений совсем не получалось. Кизил, незабудки, черёмуха, живучка и вообще всё, что могло цвести, расцветало и качалось из стороны в сторону. Деревья без ветра переваливались стволами, скрипя и пугая возможным падением. Трава звенела колокольчиком, хотя такое даже едва ли возможно. Хрустящие стебли бересклета и лесного ореха расступились перед целеустремлённо топающей вперёд Наташей, хотя попутно процарапали ей все ноги между носками и брюками.
Она увидела скрученного мужика.
Наташа не могла его хорошенько рассмотреть, так что она не смогла хоть бы приблизительно описать его лицо. Вытянутое? Да. Какие у него черты?.. Какие-то. Кажется, у него совсем не было губ, а зубы — или что их заменяло — росли от самого подбородка длинными пластинами. Волосы у него росли — сухое тёмное гнездо, ветками спускающееся по спине. Может быть, это и были ветки — кто знает? Поза, в которой находился этот человек, сложно назвать стоянием — никто так не стоит, тело на это просто не способно. Но он замер: неподвижно, подняв, как кукла, руки тыльной стороной локтей вверх и застыв на… цыпочках? Пуантах? Самом краешке грязных, древесного цвета ногтей?
В любом случае, его было едва видно — хотя Наташа при этом чётко понимала, что он здесь. Но её интересовало другое: она увидела своего Сёму.
Сёма лежал на земле и страшно пыхтел. Он был весь залит кровью, так густо, что непонятно, откуда она вообще бьёт. Наташа вскрикнула: ей показалось, что у него торчат кишки из распоротого живота. Нет, не торчат, это гнилой пенёк. Но лучше от этого не становилось.
Наташа решительно подошла к Сёме: тот заметил её, заскулил, повилял окровавленным хвостом — обрадовался, понял. Может быть, его удастся поднять? Но как? Он весит двадцать пять килограммов, треть от веса самой Наташи. И надо его не повредить… чёрт, а вот с одеждой можно уже распрощаться. К чёрту одежду. Но что же делать?
— Ты красивая.
Это была самая страшная фраза, которую Наташа слышала в своей жизни. То ли дело в том, что её произнесли, шевеля зубами, но не разжимая крепко стиснутого рта, то ли потому, что её произнёс голос… непонятный голос: не мужской, не женский, не звучный, не тихий — какой-то. Можно было подумать, что вообще никто не говорил, просто каким-то образом Наташа услышала саму мысль — невысказанную, но сформулированную.
Теперь это вряд ли спишешь на парейдолию. Но ей некогда бояться — надо спасать Сёму.
— Останься. Пожалуйста.
Наташу пробил озноб: от истерики, от дикого страха, от боязни за собаку, от незнакомого ей прежде ужаса перед темнотой и осознания странности происходящего. Руки дрожали, еле-еле ухватила Сёму под передние лапы: тот страшно взвизгнул, и Наташа уронила его, безнадёжно изгваздавшись кровью и растительным соком. Боже, бедненький, пожалуйста…
Почему вокруг такой шум, словно толпа людей тянет на одной ноте низкий звук.
— Пожалуйста.
— Да иди!.. — Наташа сорвалась. Она не хотела хамить. Она вообще жутко не любила хамить. Тем более понимала, когда этого делать не нужно — сейчас, например.
Но… Ей жутко страшно. Её тянули в разные стороны гравилаты, клёны и гибкие сливы; трава звенела и шуршала под ногами; собака умирала; люди, блин, откуда-то вылезли — кто они, сколько их? Почему так выглядят? Что у них отпечатано на лицах? Это не похоже на ужас, потому что они не напуганы, но искажённая мимика словно продолжала изломанные и вывихнутые руки, и дальше уходила в прорастающие на голове растения. Что от неё хотят?
Они упали на неё все разом. Природа сошла с ума: никогда прежде Наташу не избивало всё растущее на земле разом. Каждая травинка под кроссовками пружинила и пыталась столкнуть её на землю, каждая ветка изгибалась под самыми невозможными углами и ожесточённо колотила Наташу по лицу. Деревья гнулись, насколько могли, и опутывали Наташу вокруг шеи, тыкались острыми концами в глаза.
