...ну, чего может попросить девушка? Саломея была молода, красива: тонкая, гибкая, легкая. Она могла попросить — этого, наверное, ждал Ирод — платья или украшения. Могла — если была тщеславна — попросить богатого и властного отчима пригласить из Рима художника или скульптора, чтобы сохранить её юность и красоту навсегда в мраморе или в красках. Могла попросить, чтобы ее выдали замуж — и замуж не за обрюзгшего и вечно подозрительного восточного царька, вроде старшего Ирода, а за любимого; был же у нее любимый — или, по крайней мере, мог появиться? Могла все, что пожелает.

Но она — она спешит к матери «со тщанием», бежит по коридорам дворца, перескакивает через ступеньки лестниц, врывается обратно в пиршественный зал и звонким девичьим голосом требует сейчас же подать ей кровавую отрубленную голову на блюде.

Наверное, кто-то из вельмож и толстосумов Ирода поперхнулся вином. Шутки и грубоватый мужской смех смолкли. Даже ядовитый шепот доносчиков и интриганов затих — не по себе, наверное, стало и им. А когда спустя полчаса голову внесли в зал, пир сошел на нет сам собой. Какой там пир!..

Казалось бы, в мiре есть место веселью — пусть хмельному, нечистому. Есть место красоте — хотя бы красоте плясуньи. Но дело все в том, что грех и противление закону Божию неминуемо влекут человека к хаосу и разрушению. Как говорил один греческий старец — «либо Христос, либо хаос». Если жизнь вне Бога на какую-то минуту и кажется сладкой, то за сладостью непременно следует смерть и жуть. Кровавая отрубленная голова.

И красоту, и радость мiра губит то бесовское влечение к гибели, которое владеет всем тварным, когда оно предоставлено самому себе, и сдерживается только действием Божиим.

«Если даровано тебе природой что-либо прекрасное, оно очистится и усовершенствуется посредством истинного благочестия; нечестие же его погубит, навлечет на него наказание» (Aug. De civ. Dei II, 28).