Как мало мы знаем!.. Только написав две статьи по неопатристическим представлениям о различии «Востока» и «Запада» в учении об искуплении, я начал понимать, кажется, откуда растет такое строгое противопоставление «юридической» и «онтологической» сотериологии.

Почитайте текст ниже. Не правда ли, похоже на православное богословие ХХ в.?

На Востоке, мол, не было идеи примирения; грех был производным от смертности, а не наоборот; спасение понималось как сверхъестественное выведение человека из природного состояния, обусловленное самим по себе соединением Логоса с человеческой природой; нравственность играет второстепенную роль по сравнению с созерцанием. Почти Романидис как он есть. А статья «Вифлеем и Голгофа» будущего св. Илариона (Троицкого) и вовсе укладывается в эту рамку чуть более, чем полностью.

Только это все Адольф фон Гарнак, и для него описанная картина — это «эллинизация» евангельской проповеди и искажение истинного понимания спасения. Это своего рода «ориентализм» — самоопределение Запада через частично воображаемый мистический застывший Восток (разумеется, как и в «настоящем» ориентализме основания для конструирования есть, но все различия очень схематизированы).

Такое ощущение, что minimum отчасти наше богословие ХХ века попросту подхватило его концепцию, но с обратным знаком. Мол, «а минусы будут»? Собственно, как и с ориентализмом, когда представители «Востока» начинают сами определять себя через воображаемый образ, созданный западными критиками.

***

«Догматические споры на Востоке с IV по VII век имеют то общее, что они сосредоточивались почти исключительно на христологии в узком смысле, а также на воплощении Божества. Поскольку представители всех партий сознавали, что борются за сущность христианства, отсюда следует, что представление о спасении, предлагаемом в христианской религии, должно быть выведено из формул, из-за которых они боролись и которые затем утвердились.

Этот вывод, однако, становится ещё несомненнее благодаря тому, что восточная Церковь не проявляла интереса к догматам вне этих формул, по крайней мере во время этих конфликтов. Следовательно, все, что оставалось вне этих формул, либо принималось как само собой разумеющееся, либо оставалось в пределах двусмысленных положений, противопоставленных манихейству, фатализму или эпикурейству, и не обладало силой догматического определения в строгом смысле. Если учитывать все это, не останется сомнений, что сущность христианской религии, а следовательно, содержание её вероучения, резюмировалось для них в следующем положении:

Спасение, предлагаемое в христианстве, состоит в избавлении человеческого рода от состояния смертности и связанного с нею греха, чтобы люди могли достичь божественной жизни, то есть вечного созерцания Бога; это избавление уже совершено в воплощении Сына Божия и сообщается людям через их тесное единение с Ним: христианство есть религия, которая избавляет от смерти и ведёт к созерцанию Бога.

Точнее определить это положение можно следующим образом: высшее благо, даруемое в христианстве, есть усыновление, [вводящее] в божественное сыновство, которое обеспечено верующему и завершается участием в божественной природе, или, точнее, обожением человека через дар бессмертия. Этот дар включает совершенное знание и непреходящее видение Бога, в блаженстве, чуждом страдания, но не устраняет дистанции между Христом и верующим.

Из этого следует:
(1) что избавление, рассматриваемое в его конечном действии, мыслилось как упразднение естественного состояния через чудесное преображение нашей природы;
что соответственно (2) высшее благо решительно отличалось от блага нравственного;
и что (3) в понятие о высшем благе не входило примирение. Ибо примирение можно помыслить лишь в том случае, если разделение между Богом и человеком рассматривается как противоположность воли. <...>

Достоверность веры в будущее обожение, поскольку речь идёт и о его возможности и о его действительности, покоилась исключительно на факте воплощения Сына Божия. Божественное уже явилось на земле и неразрывно соединилось с человеческой природой».