Не перастаю здзіўляцца чалавечай дурноце, гэтым разам украінскім гісторыкам, чынушам ці проста ігнарантам. Толькі што даведаўся, што ва Украіне Бакуніна забаранілі. Таго самага, Міхаіла Аляксандравіча Бакуніна, сусветнавядомага анархіста, які змагаўся з Расейская Імперыяй і словам і дзеяннем. Які ў маладосці выступаў за панславянскі саюз у яго федэратыўнай версіі. Мішэля назвалі імперскім антысэмітам. Што тут сказаць. Лаяцца не хочацца, але дурні-дурнямі. Бакунін, які падтрымліваў Беларусь і Польшчу ў антыімперскай барацьбе супраць Раманавых, Бакунін, які ўздымаў паўстанні і плаціў за гэта вязніцай, Бакунін, які паўплываў на Драгаманава, Махно і цэлы шэраг украінскіх рэвалюцыйных дзеячоў і мысляроў. Я, канешне, мог бы зараз напісаць трактат аб поглядах Бакуніна, але часу зараз няма. Мо і вярнуўся да гэтай навіны. Пакуль што некалькі цытат з анархіста, у якога сапраўды былі ноткі антысемітызму. Ён быў чалавекам сваёй эпохі і некаторыя стэрэатыпы ды грамадскія комплексы не пераадолеў. Аднак на сотні ці тысячы год абагнаў грамадскую думку ў свеце. І чаму аб некаторых прыхільніках Бандэры ці Петлюры знатакі з УІНП маўчаць? Мабыць, ёсць правільны антысемітызм і няправільны. Цікава атрымліваецца, анархісты на фронце змагаюцца супраць Крамля, а псеўдаінтэлектуалы ў кіеўскіх кабінетах забараняюць годную гістарычную постаць, называючы яе імперцам. Рукі ападаюць.

Некалькі цытат Бакуніна наўскідку:


"Тут в первый раз мысль моя обратилась к России и к Польше; бывши тогда уж совершенным демократом, я стал смотреть на них демократическим глазом, хотя еще не ясно и очень неопределенно: национальное чувство, пробудившееся во мне от долгого сна, вследствие трения с польскою национальностью, пришло в борьбу с демократическими понятиями и выводами. С Лелевелем я виделся часто, расспрашивал много о польской революции, о их намерениях, планах в случае победы, о их надеждах на будущее время, и не раз споривал с ним, особенно же насчет Малороссии и Белоруссии, которые по их понятиям должны бы были принадлежать Польше, по моим же, особенно Малороссия, должны были ненавидеть ее как древнюю притеснительницу".
 
"Но русская или вернее великороссийская нацио­нальность должна ли и может ли быть национальностью целого мира? Может ли Западная Европа когда [либо] сделаться рус­скою языком, душою и сердцем? Могут ли даже все славянские племена сделаться русскими? Позабыть свой язык, — которого сама Малороссия не могла еще позабыть, — свою литературу, свое родное просвещение, свой теплый дом, одним словом, для того чтобы совершенно потеряться и "слиться в русском море" по выраженью Пушкина? Что приобретут они, что приобретет сама Россия через такое насильственное смешение? Они — то же, что приобрела Белоруссия вследствие долгого подданства у Поль­ши: совершенное истощение и поглупение народа".
 
"Я русский и сердечно люблю мое отечество, но вольность я люблю еще более; а любя вольность и ненавидя деспотизм, я ненавижу русское правительство, которое считаю злейшим врагом свободы, благосостояния и чести России. В России главный двигатель — страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души. Участие русского во всеобщем стремлении к свободе представляется настолько странным, что многие не могут объяснить его себе иначе, как действием противоестественных причин. Посадите самого искреннего демократа на трон; если он немедленно его не покинет, то непременно сделается отъявленным негодяем. Россия сделается ненавистной всем прочим славянам так, как теперь она ненавистна полякам; будет не освободительницею, а притеснительницею родной славянской семьи; их врагом против воли, насчет собственного благоденствия и насчет своей собственной свободы, и кончит наконец тем, что, ненавидимая всеми, сама себя возненавидит, не найдя в своих принужденных победах ничего кроме мучений и рабства".