Начало
здесь.
То же можно сказать о мысли. Она не появляется сама по себе и не принадлежит полностью изолированному субъекту. Мысль, ее предмет и тот, кто считает себя мыслящим, возникают зависимо друг от друга. Это не уничтожает мышление, а освобождает его от представления о самодостаточной сущности.
Будд. определение Пустота в таком понимании не является отсутствием мира. Она означает отсутствие независимого основания, которое делало бы вещи именно такими навсегда. Мое раздражение реально, но оно не существует само по себе. Для него необходимы объект, память, ожидания, телесное состояние, привычка к определенной интерпретации. Если изменяются условия, изменяется и раздражение.
Поэтому автоматизм не является судьбой. Он возникает зависимо, а значит, может быть замечен и ослаблен.
Но и духовная практика легко становится автоматической. Можно медитировать, читать сложные тексты, говорить о пустоте и продолжать защищать привычный образ себя. Представление «я осознанный человек» иногда оказывается не менее прочным, чем обычное самолюбие. Тогда практика не освобождает от автоматизма, а дает ему новый язык.
Похожим образом устроена и политическая несвобода. Удобно считать, что власть находится снаружи, а внутри каждый человек остается свободным. Государство внушает, пропаганда обманывает, общество навязывает, но где-то под всем этим будто бы сохраняется мое подлинное независимое сознание.
В действительности власть становится особенно прочной тогда, когда ее способ мышления начинает воспроизводиться внутри тех, кто ей подчинен. Можно ненавидеть определенную власть и одновременно мыслить теми же категориями: искать врагов, требовать полного единомыслия, считать насилие естественным инструментом, мечтать не об устранении подавления, а о возможности самому занять место подавляющего.
Тогда проблема заключается не только в том, что кто-то управляет моим умом. Проблема в том, что я могу незаметно продолжать в себе ту же структуру, против которой выступаю. Внешнее освобождение не обязательно уничтожает внутреннюю форму подчинения.
Комфорт тоже способен стать такой формой. Сам по себе он не плох. Нет особой добродетели в страдании, бедности или бытовой неустроенности. Но когда комфорт объявляется высшим благом, любое усилие мысли начинает восприниматься как ненужное беспокойство. Готовое мнение удобнее вопроса. Принадлежность к группе удобнее одиночества размышления. Мгновенная моральная уверенность удобнее сомнения.
Однако мышление почти всегда нарушает внутренний комфорт. Оно может обнаружить, что моя справедливая позиция частично построена на обиде, что моя независимость зависит от признания окружающих, что моя доброта избирательна, а духовные убеждения поддерживают привычное представление о себе.
Поэтому мышление требует не только интеллекта. Оно требует готовности увидеть неприятное и не закрыть наблюдение первым удобным объяснением.
Я не могу однажды стать мыслящим человеком и затем пользоваться этим статусом. Мышление не является постоянным свойством или достижением. Оно случается, а затем снова прекращается. Вчерашняя ясность сегодня становится готовой формулой. Вчерашнее освобождение превращается в новую привязанность.
Каждый раз приходится начинать заново: замечать реакцию, всматриваться в собственный язык, различать знание и непосредственное видение, не принимать понятие за саму вещь и не считать себя окончательным владельцем происходящей мысли.
Свобода, возможно, и состоит в этой небольшой возможности начала. Не в способности думать всё что угодно, а в способности увидеть, почему я думаю именно это. Не в отсутствии обусловленности, а в ее распознавании. Не в уничтожении личности, а в освобождении от необходимости считать ее неизменной и самодостаточной.
И тогда мысль перестает быть средством укрепления себя. Она становится событием, в котором на короткое время ослабевает автоматическая уверенность в том, что я уже знаю, кто я, что представляет собой мир и какой ответ должен последовать.
