Нам нужно поговорить о Желткове 🐣

(на самом деле не особо нужно, но раз я перечитал Гранатовый браслет, то давайте)

Своеобразная гениальность Куприна в том, что ему удалось создать абсолютно противоречивый образ. Всерьез воспринимать Желткова в цифровую эпоху (со всем нашим сталкингом, кибербуллингом и т. д.) никак не получается. Хотя Куприн всеми силами нас в этом убеждает: такая любовь рождается раз в тысячу лет, это великая любовь, ничего не требующая взамен и прошедшая мимо.

Но, честно говоря, выходит у него не очень. Финальный рояль в кустах и бесконечный пафос, переведенной в речь музыки, могут убедить разве что тонких художественных натур (высокие, высокие отношения!)

Пока я готовился к книжному клубу, посмотрел выпуск «Игры в бисер» про Гранатовый браслет. Там Олег Дарк вскользь бросает определение Желткова: «Ему была дана любовь. Но в этой любви он был графоманом». По-моему, это многое объясняет.

Позволю себе небольшое отступление. Обычно мы представляем литературу по ее вершинам. Мы знаем, что были художники, которые словно переплавили свою жизнь в творчество. Гоголь, сжегший самого себя, Лермонтов, предсказавший свою смерть, Блок, призывавший революцию как собственную гибель. Но как бы страшно не закончилась их жизнь, у нас всегда есть оправдание в виде гениального творчества (сам я считаю, что жизнь дороже любого искусства, но это так, в сторону).

Но если мы шире посмотрим на литературу — как на множество всех пишущих — то увидим огромное число людей, которые прожили жизнь как поэты, но не оставили после себя ничего. Людей, растративших свою жизнь на подражательные стихи, слабые повести и недописанные романы. Означает ли это, что они жили и чувствовали слабее? Уверен, что нет. Может быть, горели даже сильнее многих. Но все их творчество оказалось бесплодным.

И это много открывает в Желткове. Он любит истово, по-настоящему, но эта любовь бездарна. В самом деле, ради чего все это было? Ради того, чтобы девочка поплакала под трек, который ты ей скинул?

К Желткову, испытываешь то же сожаление, что и к студенту, сошедшему с ума на первом курсе философского, или к поэту, убившему себя в 16 лет ради бездарных стихов. И в этом образе Куприн-человек и Куприн-художник непримиримо сталкиваются. Куприн может сколько угодно лить слезы и говорить про великую любовь, но художник в нем не дает убедить в этом читателя.

Ведь можно же было сделать Желткова убедительнее: показать его мысли, рассказать от первого лица, как он впервые увидел Веру и навсегда полюбил. Или в конце концов не убивать, а дать ему уйти с его вечной любовью, скрыться в мире. В это я поверил бы больше, чем в манипулятивное самоубийство.

Но тогда не было бы пафоса, слез и возвышенных слов учительницы на уроках литературы. Хотя в этом и есть своего рода прелесть Гранатового браслета. С прекрасным зеленым камнем в толстом дешевом золотишке.

(ничего я понаписал, это на месяц вперед, видимо)