К концу лета небо окончательно потускнело, потускнели и обитатели усадьбы. Ушёл в тильт Кондрат Евсеевич — каждый август неизбежно всплывали в его памяти покойные жена и дети. Полина Кондратьевна, поддавшись его меланхолии, всё реже выходила на охоту и всё чаще сидела в своей спальне, зарядив на патефоне один и тот же старинный романс.

— Саммертайм, саммертайм, саммертайм сэднес, — надрывался патефон, и что-то в груди Полины Кондратьевны ёкало и замирало.

Юная сирота претти гёрл пауэр Мария подолгу сидела в саду — чтоб не думать о Тихоне Матвеевиче, она крафтила осиновые колья, крафтила без устали, остервенело закусив губу, и забывалась в этом крафте. Никто об ней не вспоминал.

Неупокоенные мертвецы бродили вокруг усадьбы, подволакивая пятки, но не лезли на двор, словно бы не решаясь потревожить светлую печаль Альтушкиных.