Я обычно избегаю в интернете высказываться по острым вопросам и если вижу, что кто-то ужасно, невыносимо, mind-bogglingly неправ, то делаю три медленных вдоха-выдоха и иду к морю орать на волны. Но тут у меня накопилось и вообще я на этой неделе сдала статью, которую больше года переписывала, так что в каком-то смысле заслужила моральное право орать текстом на экране.

А орать мне хочется про позицию, которую я наблюдаю в высказываниях, скажем аккуратно, "русскоязычной либеральной интеллигенции" (мысленно добавьте сюда еще больше кавычек — я говорю скорее о типаже, чем о строго социологически очерченной группе), что наука и те, кто ей служат, живут и должны жить сами по себе, в пресловутой башне из слоновой кости. Из этой позиции выводятся два типа высказываний, разного уровня отбитости.

Первый тип — про то, что ученый обществу ничего не должен и единственным его этическим принципом должна быть честность в исследовании. Не поймите меня неправильно, у меня тоже скулы сводит от той части грантовых заявок, где нужно объяснить, как именно ваше исследование античных рукописей создаст пятьдесят рабочих мест и снизит заболеваемость раком (и вообще см. этот твит про Покока и Гиббонса). Но вместе с тем, уж простите, we live in a society, и пока это самое society своими налогами так или иначе спонсирует наши личные интересики (давайте уж будем честными), какой-то возврат быть должен. (Если у вас есть личный патрон или generational wealth, которые вас кормят, пока вы анализируете три десятка версий одного текста, к вам вопросов нет, ну кроме общеполитических вроде источника происхождения этих самых средств.) Кроме того, такие высказывания (как и вся позиция, о которой идет речь) подразумевают, что приращение абстрактного общечеловеческого знания — это (1) безусловное благо и (2) безусловное право. Мы как человечество, якобы, имеем право узнавать, и это право перекрывает все этические вопросы. Я даже не буду опускаться до уровня рассуждений о Менгеле et al., останусь в гуманитарном болоте: исходя из этой предпосылки, наследник писателя N, который, вопреки воле писателя, не уничтожает его документы/черновики/etc, а сохраняет их и делает доступным ученым — однозначно молодец, потому что мы живые имеем больше прав, чем он мертвый, и наше желание изучать писателя перекрывает его желание не быть узнанным с этой, черновиковой, стороны. Я понимаю желание знать, прекрасно понимаю; я фанат переписок, которые не для моих глаз были созданы. Но мне хватает совести признать, что это желание — даже в сочетании с абстрактным множеством человеческого знания, которое таким образом расширяется — никоим образом не является неоспоримой этической высотой, которую никто не смеет трогать.

Второй тип высказываний имеет несколько меньший body count, но бесит ничуть не меньше. Его я наблюдала в ряде недавних некрологов, и сводится он к идее, что так велик был ученый M, так поглощен наукой, что всякую административную работу он презирал и никогда ей не занимался. Конечно, вычитывать авторскую интонацию через буквы на странице — дело рисковое, но мне во всем этом слышится некое восхищенное придыхание (такова уж специфика жанра некролога), особенно в сочетании с внушительным списком научных работ ученого М. А когда мне слышится придыхание, то я сразу хочу спросить: а кто готовил ужин Адаму Смиту занимался административной работой за великого ученого М? Поскольку ассистентов sensu stricto у гуманитарных специалистов ну очень мало, то это скорее всего была — да, именно была, потому что чисто статистически это скорее всего была женщина — коллега, которая не написала три тысячи великих научных трудов в частности потому, что занималась административным обслуживанием гения, у которого выборочная аллергия на бумагу.

(В такие минуты я с восхищением вспоминаю коллегу, которая мне честно сказала, что в свои исследовательские проекты мужчин не приглашает. Риски перевешивают возможные выгоды.)

Всё, прооралась, пойду смотреть на море.