orugeinitza | Мерки

Еще немного, подумалось Аластор, и он выиграет чисто на коллективном нежелании с ним играть. Рей держал кости, казалось, так долго, что они уже были теплыми. Если бы она не знала, что первым жулить он не станет, давно бы кинула в него чем-нибудь.

Это был второй кон. Он уже всех достал.

Рей тряс костями в ладони и очень сосредоточенно сжимал веки. Меркурий закрыла лицо руками и издала протяжный и жалостливый вой. Кей подняла взгляд от телефона, посмотрела на Рея, на его уже белые от хватки руки и снова уткнулась в экран.

— Да ты заебешь!
Аластор пнула коленом стол, от чего сама же стиснула зубы, но выдернула Рея из темных дебрей его собственной головы. Рей дернулся, проморгался и разжал ладони. На прочный стол из красного дерева приземлилась шестерка. Двойка на первой кости и четверка на второй. Самый средне лоховской вариант. Они играли на меньшее.

Меркурий захихикала и смела кости со стола, бодро потрясывая ими. Кей выдернулась из телефона и надела свои зеленые кошмары модного дома обратно на глаза. Затем постучала когтем по подлокотнику стула в немом вопросе. Ал махнула рукой.
— Шестерка.

Меркурий бросила кости на стол. Два-один. Вот же.. ведьма. Почему они вообще играют с человеком, которому по долгу существования везет?

Все это время не подававший знаков жизни, Ворон спокойно взял кости и сразу кинул их. Три-пять. Ворон пожал плечами и откинулся на стуле, снова принимая положение изваяния.

Кей прокатила кости к себе и принялась трясти.

Сентиментальность это что-то стоящее между ностальгией и жалостью. Обычное человеческое, но одновременно молчаливо (или шепотом, отведенное в сторону от остальных) порицаемое просто за факт существования.
Это, наверное, глупо. Это, скорее всего, нелепо. Так, мне кажется, не должно происходить, но сейчас не об этом.

Сентиментальность порождает ритуалы. Маленькие, личные. Или даже семейные. Что не делает их менее личными, на самом деле. Ритуалы порождают сентиментальность.
Бабушка всегда пила со мной чай.
Много кто пил со мной чай, но бабушка всегда делала это по особенному. Она доставала жестянную банку с рассыпчатым черным чаем, заваривала чаинки в кипятке, пока я доставала из буфета прозрачные чашки и блюдца, и открывала холодильник.
На стол ставились разные конфеты в большой пластмассовой посудине, банка из под огурцов, в которой поблескивая боками лежало вишневое варенье, розеточки из буфета и пастила. Пастилу бабушка всегда предлагала мне, но я знала что пастила на столе была для бабушки. Она любила ее так, как теперь, годы чаепитий спустя, люблю ее я — клюквенную и уже подсохшую, мокрую только внутри и остающуюся на пальцах не липким слоем, а фантомной сахарной пудрой. В детстве я не понимала как можно есть к чаю что-то кроме вишневого варенья.
Возможно, именно из-за него ни одно чаепитие не ощущается как те чаепития с бабушкой. Возможно, для правильного чаепития нужна именно такая банка из-под чего-то, на которую приклеили малярный скотч и написали "вишня". И именно такие розеточки, розовые, из стекла, с бортиками, похожими на бумажки из под печенья в жестянной банке. И, конечно, именно такое домашнее вишневое варенье, с косточками, мякоть с которых приходилось сгрызать. Это была самая вкусная часть всего варенья.
Бабушка пила со мной чай по вечерам, когда я оставалось у нее на ночь и мне не надо было никуда спешить, когда я сидела спиной к окну, в пижаме, пила горячий черный чай и разговаривала с бабушкой обо всем на свете. Мы пили чай когда я забегала к ней после школы, бросала портфель на банкетку и, начиная разговор уже с порога, бежала мыть руки. Бабушка кормила меня супом, котлетами и всем-всем-всем, но я всегда ждала момента когда она поставит кипеть чайник и сядет напротив.
Дома у меня не было телевидения, а если и было, никто особо его и не смотрел, кроме дедушки, который включал новости. Но на кухне у бабушки всегда был телевизор, на котором приглушенно играла Культура пока за окном темнело и горячая чашка в руках покрывала мои очки паром.

Между чаем или кофе я всегда выбираю чай, но чаще всего недоуменно смотрю на кружку чая в руках. Потому что, возможно, во мне играет именно сентиментальность. И чай для меня пахнет не чабрецом, а кухней бабушки, где в окно можно было смотреть как закатное солнце отражается от окон дома напротив.

Птица с отломанным жизнью крылом,
Скачет по крышам ветрам напролом.
И по ночам, в желтизне фонаря,
Ищет себя.

Птица перья скрывает чужой грубой кожей,
На себя становясь совсем не похожей.
Прыгает с крыши на крышу снова и снова.
У птицы без крыльев нет ни гнезда и ни дома.

Забудется ветер в ногах и облако под крылом.
Птицу чарующим пением к себе манит дом.
В черные ночи, когда нет и искры фонаря,
Птица посмотрит во тьму и найдет себя.

Соня течет из кружки на блюдце.
Солнце с Луной над Соней смеются.
Соня хватает чайную ложку,
Трясет ей в их сторону понарошку.

Соня зевает сладко и трет глаза.
Ее манят маковые голоса.
Соня ворочается в чайной чашке,
Сонливо и холодно этой бедняжке.

Соня падает под обеденный стол,
С ней, не краснея, флиртует пол.
Соня укладывается на полу
И готовится к новому сладкому сну.

Сколько можно — столько болит лицо.
Дни сливаются в месяцы, те — в кольцо
Из отлаженной жизнью ужасной рутины.
Ты не можешь быть ветром, так будь плотиной.

Плитка красива, но горько тает на языке.
Ты не рыба, но воздух ловишь ртом на песке
И свободой и взглядом ты хочешь в море.
И ногами и сердцем ты ищешь горе.

Сколько можно столько болеть лицу?
Ноги в холоде, так не под стать творцу,
Под ногтями вязкая грязь и сладость.
Господи, милый, даруй мне слабость.

Ты не можешь услышать, сколько бы не пыталась
Уши настроить на правильную волну.
Ты, неудачливая, осталась
Одна и в плену.

С неба капает воск и размазывается под ногами
У каждого, кто с ним хотя бы знаком.
Люди, полного воска зубами
Едят картон.

Не отводишь глаз от невидимого небосвода,
Будто там есть так нужный тебе ответ.
Будто там есть наша свобода.
Но ее — нет.

Воска падает тень, булькая словно от счастья,
Так готовая все на пути своем съесть.
Громким криком хватаю запястья...
Глухая весть.

Я спасаю на вечности венчанную глухую душу
От небесных ожогов на памяти и глазах.
И когда-нибудь я принесу на сушу
Твой прах.

the bouquet is bigger than any bouquet should be, frankly. not that she was complaining! she would never! it's just... well... a bit awkward. her fingers curl at the heavy feeling in her throat.
it's a nice bouquet too. pretty, vibrant colors, several ribbons, nasty to untrained eyes tissue paper. everything in this shouts "ibuki mioda".
especially ibuki mioda herself, behind the flowers, drowned in her gift to mikan and unstoppable in her desire to show off to her girlfriend.
she succeeds in that. as usual.
mikan isn't really sure what she should do with the gift, but the gesture is sugary sweet. but she doesn't own a vase big enough. and if she would find one, the wrapping and ribbons and such should be off anyways. and it's such a pity, mikan could never do it! but the flowers should get water so they would stay pretty and cherished! but oh, what of she doesn't find any vases at all?!
ibuki, dumfounded, lowers the bouquet and looks at crying mikan. next stop: minor crisis. ibuki got this. ibuki has no idea as to what is actually happening, but that never stopped her before and it won't be stopping her now.

their first anniversary date does not go as planned. mikan cries over the flowers. ibuki only makes it worse by suggesting tossing it somewhere and letting it wither away. mikan, all red faced, in tears and snot, snatches her gift and does not let ibuki take it away, even if only so she could help mikan hold it.
instead of a planned day on the different island parts, they sit at the place that years ago was a gorgeous maintained park and hold flowers together.
and in the end?
ibuki finds the vase. mikan wraps the paper around it. they put ribbons in their hair.
and are, essentially, happy.

"То, что лежит на траве должно остаться в земле!

За яркой короной
на черном, проклятом троне
сидит и король, и труп.
Тулуп его красным мехом
покрыт и раскатистым эхом
расходится глас.

Приказ — не мольба и не обращенье!
Наказ — не вода и не предложенье!
За лестью, на молчаливое горе,
напуганный люд, рожденный в неволе,
скрывает животный страх.

Вставай!
Поднимай
горящие правдой глаза!
Ведь с нами и жизнь, и свет, и небеса!
Сразимся с уродом клыкастым на честном бою!"

Король, поправляя свою корону,
Сидит на холодном и неудобном троне.
И нос щекотал бы ему дорогой тулуп,
Если б король давным давно не был бы труп.

Слева церковница и жена давится смехом
И в тишине тронной залы он отражается эхом
От каменных темных стен замка на раз.
У бедного горе-поэта трясется глаз.

У горстки и бравых, и смелых, и светлых
Не набирается действий ответных.
Понурившись, проморгавшись и стиснув зубы,
Светочи уходят из замка, в своих словах глупы и грубы.

Слезами свое запивая привычное горе,
Они всех страшат своею непобедимою волей.

Это была ты, мне стоило ожидать.
Беру в руку твою темную прядь,
Прохожусь ладонью по открытой спине
И чувствую, как кругами широкими по воде
Расходится старая сеть событий.

Новое утро приветствует новой зарёй.
Всё отгниет и станет потом землей.
Помнит ли дерево, выросшее на ее месте,
Что было раньше? Пики, черви или же крести?
Это не важно теперь.

Горячий чай налью в холодную кружку,
Поцелую родную вороную макушку
И устроюсь удобно в кресле у солнечного окна.
Пусть даже ты и беда,
Не нахожу в себе сопротивления.

Твой Бог не способен тебе помочь, ведь он не спасает меньших. Твой Бог одинок по своей вине, ведь кто считает павших в выигрышной войне, кто пересчитывать будет дошедших?

Твой Бог, мой отец, глядит сверху вниз с высоты своего постамента и мраморные глаза не смотрят вперед. Нету у скульптора инструмента чтобы вдохнуть в него жизнь, но Бог твой уже не ждет.

somehow somewhere in this trash of a building there is a clock. vergil knows that because it won't stop ticking. to his misery.
it's not loud or anything, but demon has demonic senses and vergil has a very on-guard state of self. so the ticking is making him even more restless. he tries to read, but the rhythm of the poetry is clashing horrendously with the rhythm of the clock.
having a type of clock that ticks mechanically in the age when digital ones exist (and vergil was in a mountain of learning new ways humans expanded digitally himself) seems unnecessary and also very on brand with dante. the man had a jukebox standing in the agency. some clients, and this was coming from dante himself, didn't even know those things were still used.
and all these thoughts keep littering vergils brain because of that awful ticking.
he should find it and put it down out of its misery with his own hands. but that would mean that it is genuinely bothering enough to move him from his place on a couch. and he won't loose to a fucking clock.
next time he will ask to join the crew on their mission. not because of the clock, obviously. that thing is nothing compared to what he has lived through. but maybe getting out of "devil may cry" agency once in a while will make him look less like he's on house arrest. which he is on, fairly.
the clock keeps existing and something tiny in vergil slips a thought into his brain that the hell was better than this. genuinely better.

by the time dante, trish and lady step into the building, vergil is rearranging furniture for the third time.
by the time a new client walks in with a job, a week later, vergil finds the damn piece of a time measurement and feels so fulfilled after smashing it on the ground that trish starts laughing out loud just by looking at him without even a hint of shame in her posture.
by the time thay decide who's going to be on the team for the job, vergil is the first one to volunteer.
by the time dante is smiling and making it a sibling duet, lady is smirking and collecting her fair profit from trish. they all should know better than to betting against her. the money she gathers is more than the poor clock costed her anyway.