Сон Сципиона

Yes, he did it again

Дональд Трамп всё же принял решение вновь ввязаться в авантюру на Ближнем Востоке. Причём на этот раз, кажется, уже всерьёз признавая масштаб возможных последствий — во всяком случае, применительно к потенциальным жертвам среди американских граждан. Решение это, конечно, не просто неудачное, а катастрофическое. Если у США и Израиля всё выйдет быстро и относительно безболезненно, если за счёт превосходящей огневой мощи и специальных операций удастся в кратчайший срок подавить сопротивление и свергнуть режим аятолл, перед всем миром откроется совершенно чудовищная перспектива развития событий в регионе: у Израиля попросту не останется никаких серьёзных оппонентов, которые смогли бы его сдерживать.

Такое доминирование одного предельно агрессивного государства в регионе неизбежно повлечёт за собой масштабирование ситуации с Палестиной. Если быстрой и победоносной войны не выйдет, возможна истерическая ответная реакция Израиля на упущенный шанс — кто гарантирует, что по Ирану в случае чего не будет нанесён удар теми самыми средствами, о наличии которых Израиль предпочитает загадочно молчать несколько десятилетий? На волне успеха с Ираном в самом Израиле резко укрепят свои позиции радикально правые, для которых окончательное решение иранского вопроса станет только началом. Не стоит при этом полагать, что Израиль будет в дальнейшем как-то соотносить свои действия с советами администрации США — этот ресурс неизбежно будет исчерпан. Уже сейчас мы видим, как долго и чувственно Биби обнимается с Моди, главой ещё одного государства, развёртывание агрессивной ультранационалистической политики которого — лишь вопрос времени. Что получат США? Ничего, так как никакой угрозы Иран для них не представляет, и его поражение не решает никакой проблемы.

Дружба США с Израилем имела только один положительный аспект — относительная зависимость давала возможность старшему товарищу успокаивать невменяемого соратника по борьбе с авторитарными режимами. В этом смысле летнюю операцию США следовало бы рассматривать, скорее, в положительном ключе — как возможность расставить все точки над i: всё плохое в Иране уничтожено, никаких причин продолжать обострять ситуацию нет. Но этот шанс угомонить Израиль теперь, к сожалению, упущен. Благодаря кому? Судя по всему, опять сработал принцип «кадры решают всё». Проблема в том, что в администрации Трампа нет никого, кто был бы готов лично последовательно противостоять израильскому лобби — все «новички» слишком хотят быть yes-men’ами для любимого начальника. А вот те, кто всегда отстаивал в Белом Доме интересы избранного народа, никогда не устают бегло переводить с иврита на английский.

14 февраля, например, в день всех влюблённых, влюблённый в Израиль неутомимый сенатор Линдси Грэм практически плясал в Мюнхене перед собравшимися на митинг за восстановление власти шахов. Огромная толпа, конечно, не могла не произвести впечатления на Трампа, который увидел в ней тот самый beautiful народ Ирана, который только и ждёт (в Мюнхене) когда США нанесут удары по Тегерану. И Грэм делал всё возможное, чтобы перебороть сомнения президента. Помогал ему в этом ещё один фанат шести концов — одиозный Марк Левин, получивший при новом режиме передачу на Fox. Капслоком (чтобы заметил Трамп) в X он требовал покончить с гадиной — и Трамп заметил, ретвитнул. Сомневающиеся военные на действующего главу государства производят попросту меньшее впечатление, а ждать чего-то даже от Вэнса, задача которого — тихо пересидеть президента, не приходится. Да его там и не слушают.

Всё это очень плохо, всё это настолько плохо, что, к сожалению, приближается к апокалиптическому сценарию.

Родион Белькович в эфире RTVI о ежегодном послании Дональда Трампа Конгрессу

Пока над телеграмом сгущаются тучи, ЦРИ продолжает традиционное воскресное вещание на волнах своего канала Бусти. Там Быстров и Белькович каждую неделю обсуждают актуальные события в контексте вечных проблем рода человеческого. Споры о насущном, беседа о вечном, вопросы о наболевшем — эти разговоры о важном вы точно не захотите прогуливать!

Ближайший выход в эфир состоится 15 февраля в 21:00 по Москве — подписывайтесь, если до сих пор искали повод!

Всенародная любовь

Как известно, блаженный Августин, оспаривая знаменитое цицероновское определение народа, предложил совершенно особенное понимание такой загадочной и ускользающей от схватывания в уме общности как populus. Согласно епископу Гиппонскому, народ — это собрание разумных людей, объединённых не согласием в вопросах права и общностью интересов, а общим предметом любви. Империя переживает затяжной кризис, и на место юридического и конкретного мышления приходит теологическое основание высшего блага.

Populus est coetus multitudinis rationalis rerum quas diligit concordi communione sociatus (De civitate Dei, XIX, 24).

Народ хорош или плох в зависимости от того, что люди почитают истинно достойным, где лежит их сердечное сокровище, — общность определяется не жизненной практикой и не нормативным абстрактным идеалом, а чем-то тайным, что задаёт направление их действиям. Это ключ к августиновскому учению о двух градах: если народ любит Бога, его политическая и духовная реальность (civitas) принадлежит горнему Граду, а если люди объединены почитанием власти, славы, себя самих, то их воля направлена к граду земному. Ни один город не осуществлён в исторической реальности окончательно, их нельзя распознать в рамках времени, территорий, языка или формы правления. Христианская паства Августина физически была частью тела Римской империи, но скрепить в нечто единое их могла Евхаристия.

У Данте августиновский порядок любви пронизывает весь космос, включая Ад — там царит не отсутствие любви, а её искажение, многообразие превратно истолкованных желаний сердца. В каком-то смысле каждый круг представляет собой отдельный «populus», а знаменитый Дит — и есть настоящий град, обнесённый высокими стенами и живущий любовью к ересям, насилию и предательству. Ещё раз, любовью не как «чувством» (аффектом), как это часто интерпретируют, а ориентацией воли. Данте лишь приводит вектор сердца в согласие с физическим пространством, а не «наказывает» людей за грехи по своему усмотрению.

Очевидно, что в нововременной логике суверенных государств народов в смысле πόλις/civitas не существует. Но если допустить, что остатки того, что называлось нациями, всё ещё имеют духовную реальность, то как их описать? Что такое ordo amoris в сердцах людей, связанных современными институтами? В современной политической теории разработкой августиновской идеи любви занимается Джон Милбанк — довольно знаменитый в теологических кругах англо-католик, сформировавший интеллектуальное движение «радикальной ортодоксии». В его понимании даже секулярное общество остаётся фундаментально теологичным (имеет свой «культ»), так как воля людей всегда направлена к чему-то, что они любят — сама любовь сакрализует тот или иной предмет почитания. Земной порядок в этой картине мира представляет собой арену конкурирующих и неизбежно воинствующих амурных привязанностей. Не без эллинизированной меланхолии добавлю от себя, что может быть слепой Купидон определяет не только личную жизнь, друзья, но и политический климат вашего содружества, его summum bonum.

Когда идеологи Просвещения начали мыслить народ как нацию, а романтики захотели распознать в этой общности историческую индивидуальность, любовь к тем или иным вещам стала предписываться от имени политиков и поэтов. У Августина и Милбанка истинный предмет любви божественен и вечен, у строителей наций — историчен, как бы ни пытались его трансцендировать отчаянные патриоты. Нет нужды пересказывать эти нарративы, каждый из вас легко вспомнит десяток тезисов из школьного курса истории или литературы: Чаадаев, славянофилы, Герцен, Достоевский — вся эта долгая тяжба длиной в целый век о том, каков русский народ или каким ему быть должно, от почти анархической соборности до почитания государства как едва ли не сакрального порядка. Ordo amoris русских осциллировал между покаянным каноном и чистосердечным «авось» да «как бы чего не вышло». Но что можно сказать о народе, чья единственно достоверно зафиксированная на сегодняшний день любовь, — это, неловко и говорить, «Чебурашка»?

Не осуждения или насмешек ради, а ради понимания.

Дугин в одном из недавних интервью разворачивает тезис о «конце суверенитета» предельно жёстко: в «трёхполярном мире», по его логике, суверенен лишь тот, кто способен защитить себя силой, а всё остальное неизбежно превращается в «форпост чужих полюсов». Отсюда и формула «национальные государства отошли в прошлое»: для «малых» суверенитет в этой картине лишь временная поблажка.

Даже если принять дугинскую логику силы, вывод не обязан быть абсолютным: многополярность не отменяет «малых», скорее делает их предметом торга. Суверенитет в таком мире не исчезает, он распадается на пучок зависимостей — и поэтому внешняя агентность нередко оплачивается внутренним усилением аппарата.

На длинном горизонте трудно спорить в одном: вестфальский язык государства-нации действительно исчерпан, и тем резче проступает репрессивная природа модели, которая два столетия умела придавать насилию приличный вид и ставить на него печати легитимности. Эту конструкцию последовательно размывают технологии, миграции, экономика, живущая поверх границ, и новые формы лояльности, которые плохо помещаются в строку паспорта. Глобальная социальная пересборка выглядит неизбежной.

Но важно не перепутать перспективы. Смерть национального государства — не вопрос завтрашнего дня. В обозримом будущем нас, наоборот, ждёт всплеск суверенитета: рост внутреннего контроля, расширение полномочий аппарата, новые ограничения частной жизни. Это не эксцесс «плохих режимов», а общая логика эпохи. Чем непредсказуемее мир, тем охотнее государства отвечают усилением надзора, а не самоограничением. И вчерашние «законодатели мод», разного рода просвещённые автократы, с удовлетворением смотрят, как «демократические» эпигоны сегодня активно осваивают инструменты контроля, делая это порой эффективнее своих учителей. Советский анекдот про Рейгана перестает быть анекдотом про одну систему.

Внешнее напряжение и раскол внутри блоков могут стать неожиданным спасательным кругом и для невнятных западноевропейских политиков: появляется возможность заговорить о собственной субъектности (на фоне пробуксовки украинской повестки), но цена ясна — придётся разрывать привычную вассальную связь с США и брать на себя риски. Фраза бельгийского премьера в Давосе: «Быть счастливым вассалом — это одно дело, быть несчастным рабом — совершенно другое», — звучит почти как инструкция. Зависимость проговаривают вслух, а дальше её либо преодолевают реальной самостоятельностью, либо — что вероятнее — превращают в «суверенную демократию», где внешняя независимость почти всегда оборачивается внутренним контролем и языком осаждённой крепости. Под шум разговоров о безопасности и сюжетов вроде гренландского легко переносить ответы на накопившиеся вопросы «на потом», списывать управленческие провалы на внешние обстоятельства, расширять полномочия аппарата и до упора закручивать гайки.

Вестфальский порядок не остановил рост власти, наоборот, он дал государству язык и форму тотальности. Через поколение-два суверенитет перестал быть лишь принципом международного признания и стал внутренней технологией управления. Территориальные монархии, закрепившие себя в новой рамке, постепенно двигались к абсолютизму, а уже потом — через революции — «эмансипировали» нацию от монарха. Но революции вовсе не отменили государство; они лишь сменили источник легитимации — с династии на «народ» — и усилили аппарат, сделав его всеохватным и идеологически заряженным. Иными словами, социальная революция сама по себе ещё не означает, выражаясь марксистским языком, смены макроформации.

В этой логике «отмирание государства» (если оно вообще случится) начнётся не до, а после фазы укрепления. Борьба за место во внешнем мире почти неизбежно ведёт к внутренней консолидации: государство вернёт себе язык суверенитета на новом уровне, закрепит дисциплину как норму, доведёт до совершенства перевод цифровых технологий в административные преимущества и заставит усвоить новые границы допустимого. И лишь затем станут возможны новые политические и социальные разломы, которые переведут «конец государства» из лозунга в институциональный факт.

Родион Белькович в эфире RTVI об итогах первого года правления Дональда Трампа

Рожество Твое Христе Боже наш, возсия мирови Свет разумныи, в нем бо иже звездам служащии, звездою поучахуся, Тебе кланятися Солнцу праведному, и Тебе ведети свыше восток, Господи слава Тебе.

(Рождество Христово из праздничного чина церкви Николы Гостинопольского монастыря, к. XV в. Палаццо Леони Монтанари, Виченца)

Мы все взрослые и уже понимаем, что в полночь не происходит ничего мистического, не открывается никакая потайная дверь в «новую жизнь»: меняются только цифры в календаре. Но, возможно, именно поэтому праздник и работает. Он даёт редкий, почти официальный повод остановиться, оглядеться и уточнить направление.

Кстати, у римлян начало года тоже не предполагало магию в строгом смысле. Был ритуал, который собирал общество в одну точку времени: vota — публичные обещания и пожелания «на год вперёд», и strenae — символические подарки вроде фиников или монет, своего рода маленькие знаки удачи.

Никакого наивного «всё само наладится». Скорее праздник напоминал, что год начался, и значит, пора держать слово, в первую очередь перед собой и перед теми, кому ты важен. У римлян, для которых религия была вплетена в ткань повседневности, ритуал был формой сакральной дисциплины: не снимая личной ответственности, он, наоборот, только прибавлял ей веса.

Месяц называли в честь Януса, одного из самых авторитетных небожителей, бога дверей и переходов. И его двуликий профиль удачно символизирует январь, где один взгляд направлен в прошлое, а другой — в будущее. Сам по себе он не дарует обновление, но даёт понять, что пороги существуют не столько для удобства, сколько для порядка. Праздник отмечают, чтобы подвести итог и понять, куда должен быть сделан следующий шаг.

У греков же, наоборот, не было единого «нового года» на всех: разные полисы Эллады жили по разным календарям. И это тоже подсказка современности: общая жизнь не обязана собираться в один формальный центр и один ритм, важнее, чтобы в каждой «малой республике», то есть в работе, дружбе, дисциплине мысли, сохранялись порядок и смысл.

Этот год у многих вышел скомканным: больше шума и усталости, меньше ясности. Тем важнее не ждать чудес от календаря, а использовать его как некий будильник и вернуться к тому, что давно откладывали, продолжить начатое и, что важнее, не терять разборчивость, особенно когда вокруг снова навязывают «простые решения».

И ещё один римский штрих напоследок: двери храма Януса закрывались только в мирное время. Случалось это настолько редко, что Август хвастливо занёс это в список заслуг, поскольку до него, говорит он, такое бывало всего дважды. Выходит, Рим почти всегда жил с открытой дверью. Но пусть в новом году некоторые двери всё же будут для нас закрытыми — чтобы за ними можно было спокойно и всерьёз подумать о нашем положении в мире. В конце концов, заимствовать не значит слепо копировать.

С Новым годом!

Заканчивается 2025 год, а значит пришло время подводить итоги и строить планы окунуться в атмосферу волшебства и сказки — за этим приглашаем всех на предновогодний стрим ЦРИ!

Подписывайтесь на наш канал в Бусти, охлаждайте шампанское и ставьте будильники завтра на 20:00 — ждём всех!

Родион Белькович в эфире RTVI о новом законе о финансировании оборонной политики в США, семечках для Украины и Прибалтики, международных преступлениях и перспективах войны в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Родион Белькович побывал в гостях у доброго друга ЦРИ Фёдора Лукьянова на подкасте «Мировой факультет». Поговорили о том, как менялось (и менялось ли) отношение к Европе в Соединённых Штатах, существуют ли коллективный запад и Атлантизм, что общего у Льюиса Синклера и Шэрон Стоун, а также о том, почему русские так любят Палладио. Слушайте!
VK
Яндекс
Mave
Zvuk
Литрес

Продолжаете ли вы думать о Римской империи? Любопытно, что для самих римлян imperium означало прежде всего военную и судебную власть: право командовать войском и полномочия магистрата (imperare — «приказывать»). В республиканское время званием imperator легионеры приветствовали полководца после победы. Сенат обычно утверждал обращение и решал, достоин ли победоносный командующий триумфа — торжественной процессии возвращения в Рим. Лишь с принципатом Imperator закрепился в постоянной титулатуре правителя, хотя значение, связанное с войной, остаётся различимым.

Отсюда и главный источник современной путаницы: слово, обозначавшее полномочие командования, со временем стало наименованием территориально-политической организации. Размах, который мы сегодня интуитивно связываем с «империей», сложился ещё при республике. После Пунических войн Рим превратился в центр системы управления провинциями, наместниками и сетью союзов, в многоуровневую конструкцию, где метрополия удерживает и организует разнородные периферии.

Конец подобной цветущей сложности положила «империя» Августа. Он разделяет провинции на «императорские» и «сенатские», оставляя за собой области с легионами, и совмещает в одном лице трибунскую власть с высшим imperium. Командование перестаёт переходить от магистрата к магистрату и закрепляется за принцепсом, а вместе с этим меняется и структура лояльности. Если в республике солдат приносил присягу магистрату и порядку populi Romani, то при принципате sacramentum связывает его прежде всего с императором и регулярно подтверждается у знамён. Сдвиг адресата показывает, как центр ответственности и лояльности переносится с общины на личность. Параллельно императорские конституции — constitutiones principum (эдикты, рескрипты, декреты и мандаты принцепсов) — становятся ведущим источником права и постепенно вытесняют республиканский плюрализм, опиравшийся на обычай, магистратские эдикты, leges comitiales и авторитет юристов. Так сбалансированный строй распадается, и Рим скатывается даже не к монархии как вполне допустимому началу республиканской конституции, а к её перверсии — тирании. Поэтому различие «республика/империя» у римлян отсылает прежде всего к проблемам типологии власти и правопорядка, а не к широте владений. Республиканское устройство выдерживает имперский размах, но ровно до тех пор, пока imperium не приватизируют, присяга остаётся верностью порядку, а закон стоит выше частного лица.

В Средневековье «империя» всё чаще означает претензию на универсальное верховенство. Император мыслится хранителем res publica Christiana, возвышающимся над королями, а юристы заново осмысляют imperium как высшую юрисдикцию и командование. Концепция translatio imperii закрепляет идею «передачи» императорской власти от Рима к Карлу и дальше, выстраивая метаисторический нарратив легитимации.

В Новое время термин закрепляется в двух регистрах. Первый — номинально-правовой: название и статус державы с императором во главе (Российская, Наполеоновская). Второй — многоуровневое владычество, при котором центр держит под своим контролем иерархию разнородных территорий и подданных: управление разнообразием внутри единого порядка, где различия сохраняются и институционально обслуживаются, а не стираются (возможно и без титула). В обиходе «империей» нередко называют и просто влиятельную державу, навязывающую свои правила формально суверенным государствам. Эти смыслы частично рифмуются с римским опытом, но всё же не схватывают главного: августовский поворот заключался не в титуле, географии и мощи, а в пересборке социальных институтов. Но именно современные значения легко превращаются в анахронизмы — по той же логике, по которой новоевропейское «государство» задним числом переносят на эпохи, не знавшие ни термина, ни соответствующей ему реальности.

Иными словами, «империя» как пространство сложилась при Республике, а Империя Августа, стала результатом конституционного перелома. Этого достаточно, чтобы не смешивать формы и уяснить: судьбу строя решают не размеры, а равновесие порядков, право на возражение и самое важное — твёрдость нравов.

Дорогие друзья, я часто говорю и пишу об американских консерваторах, об их сложных взаимоотношениях с государственной властью и партийной системой. Но консерваторам живётся нелегко не только у нас и в США — не меньше проблем и в Европе. Поэтому для расширения кругозора я рекомендую вам посетить одно крайне интересное мероприятие, которое организуют мои коллеги 22 числа сего месяца — лекцию Гётца Кубичека, немецкого публициста, издателя и советника председателя АдГ в Тюрингии. Регистрируйтесь и приходите.

Ушёл Эрик Булатов, и с ним, возможно, на долгие, долгие, долгие годы вперёд уходит от нас формат большой картины. Судьба станковой живописи в конечном счёте оказалась счастливой: её долгую историю завершил не Казимир Малевич.

Нет необходимости долго и подробно объяснять, с каким материалом работал Булатов как нонконформист: официальный язык советской пропаганды, её плакатность, лозунги, идеологемы были доминирующей визуальной и семантической средой. Не нуждается в долгих разъяснениях и метод Булатова как концептуалиста: он работал с фундаментальными проблемами холста — его плоскостностью и потенциальной глубиной — настолько лаконично и ясно, что эти картины с лёгкостью могут заменить не одну полку с книгами по теории искусства. Но был ли Булатов только андеграундным художником, деконструирующим советские нарративы за счёт концептуализации формы? Нет, таких было немало, а у Булатова было что-то ещё.

Он не был намертво схвачен игровыми моделями и рамками бесконечно повторяющей саму себя иронии многих московских неофициальных романтиков. Стало почти общим местом указывать на серьёзность, простоту и свет, идущие от этого человека. Да, разумеется, как зритель Булатов располагал всё той же повседневной системой указаний, предписаний и запретов, буднично артикулируемых властью, что и все, но как художник он стремился к реальности. Там, в пространственности мира, за красными запретительными литерами «СЛАВА КПСС», несмотря на их тотальное совпадение с плоскостью картины, есть глубина будто во сне увиденного неба. Кажется, что красные буквы можно стереть монеткой, как краску на стекле дверей метрополитена: знакомая всем надпись «не прислоняться» смешно и печально соотносится с добротой сущего, к которому прислоняется всякий уставший человек. Формальные проблемы живописи удивительным, почти таинственным образом оказались связаны с конфликтом реальности и идеологии. Но должно было быть что-то ещё.

Булатов-художник ставил перед собой две задачи: картина и свобода. «Свобода есть свобода» Всеволода Некрасова стала картиной, картиной пространственной и праздничной, на самом деле простой, как сама свобода, как все жизненно необходимые человеку вещи — как небо. Картина (и не-картина) XX века создана Малевичем, но у Булатова категоричное утверждение статичного квадрата станет динамическим вытянутым прямоугольником, а в черноте краски наметится белая нить. Ничто стало дверью, а за дверью стоит и будет стоять неиссякаемый столп света. У сущего есть просвет, ведь правда, мой дорогой друг? Может и не напрасно трудился и скальпель Лучо Фонтана, вспоровший не один холст: художники XX века всё-таки прорвались к тому, что за картиной, к тому, что лежит в глубине всех вещей.

Время идеологий ушло, сколько бы ни пытались идеологи заново вписать в чёрный квадрат свои формулы, сколько бы ни продуцировали они «смыслов, стратегий, кодов» и прочих списков, транслируемых на чёрные наши экраны. Булатов был альтернативой. Не прислоняйтесь, друзья, дверь уже слегка приоткрыта, отойдите от края платформы и прислушайтесь. (Откр. 3:20)

Эрик Булатов. Дверь. 2009–2011. Холст, масло. 210 × 150.

В многосерийном фильме «Семнадцать мгновений весны» Штирлиц использует две разные стратегии, склоняя мирное население к выполнению заданий. В случае с профессором Плейшнером, брат которого был активным участником антифашистского движения, а сам он — отбывал срок в лагере, Штирлиц раскрывает карты и признаётся в том, что является советским разведчиком. Пастора Шлага же он, однако, подталкивает к выполнению поручений, убеждая от лица трезвомыслящих элементов в структуре власти в необходимости участия в деле спасения Германии от неминуемой гибели.

Штирлиц видит перед собой два совершенно разных типа: в одном случае христианское неприятие дикости национал-социализма никоим образом не могло бы оправдать коллаборационизма — пастор Шлаг остаётся немцем, который готов приютить у себя и преследуемого коммуниста, но не станет действовать в интересах богоборческого большевистского режима, даже если ему чужд милитаризм руководства страны. Во втором случае обнажение советской силы, стоящей за операцией, освобождает Плейшнера ото всякой мысли о Родине, он, по его собственному заявлению, готов на всё.

Неясно до конца, изображён ли профессор Плейшнер немцем или евреем, но очевидно, что в его лице представлен тип, который вызывает если не отвращение, то глубокое разочарование даже у самого Штирлица, который мгновенно жалеет, что вообще заговорил с профессором. Последний, как мы помним, задание проваливает.

Закрученный сюжет прекрасного фильма, опирающийся на многослойную структуру подозрения обнажает важную тему напряжения между ядром и периферией человеческой личности. Чем более громоздкой становится конструкция легенд, заданий и масок, тем более ясно становится для зрителя, что никакая идеология, профессия, форма и звание не отвечают на сущностный вопрос о том, что за личность перед нами. Идентичности, заданные внешними факторами, легко отшелушиваются, а реальный человек остаётся.

Можно убедить себя во многом. Например, в том, что если вам платят за борьбу с собственной Родиной, то это не страшно, ведь Родина сегодня не отвечает вашим высоким стандартам. Но можно убедить себя и в том, что это не за еду вас купил режим, а это вы так Родину защищаете, самоумаляясь до роли цепного пса. Но надо смотреть правде в глаза — есть шелуха идеологий, а есть человеческое и гражданское достоинство, которое не продаётся и не покупается ни за доллары, ни за рубли. Профессор Плейшнер, готовый на всё в интересах Советов, в конце концов — только обратная сторона убеждённых национал-социалистов, готовых пытать и убивать людей в интересах повышения по службе. Как погоны ещё не делают из вас патриота, так и работа на чужое государство не делает из вас борца за свободу. Так что… «нужно просто помнить долг от первого мгновенья до последнего».

Деятельность ЦРИ совсем не исчерпывается наукой и публицистикой. Мы верим в волшебную силу искусства и сами к ней постоянно прибегаем. В недрах нашего коллектива существует, в частности, музыкальная группа «Октябрь»: Родион Белькович и Марк Цуциев уже многие годы записывают музыку, проверяя границы жанров и сознание слушателей на эластичность. Вчера у «Октября» вышел новый сингл «Раскольники», и мы приглашаем вас погрузиться в этот жестокий сон на любой из платформ.

Я/МЫ

Значительное число иллюзий, благодаря которым осуществляется репрессивный контроль, проистекает из подмены понятий. Знакомый нашим читателям пример — слово «республика». Благодаря сужению узуса термина до одного значения — конкретного порядка организации высших органов власти, этатист не утруждает себя необходимостью реагировать на историческую действительность свободы, не сводимой к либерально-демократическим версиям государства. У него всё ясно, выбор прост как повидло: или status quo государства, или что-то нехорошее, обретающее смутные и быстро сменяющие друг друга очертания иноагентов, либералов, атлантистов...

Примерно то же самое делал Линкольн и его последователи: если долго повторять слезливые истории про дядюшку Тома, то войну Юга за независимость назовут Civil War. Но Бог с ними, с американцами, детей нам с ними не крестить. Но этатист он везде этатист, даже на Руси.

При первой возможности отечественный этатист затягивает заунывную песню, которая неизменно начинается со слова МЫ...

Продолжение на бусти ЦРИ

Как указывал Буассье, римская древность — удобная арена для современных страстей. Давеча Александр Гельевич объявил республику профанной. Звучит, как всегда, хлёстко, но исторический опыт Античности и Средневековья суждение это опровергает.

Во-первых, у классиков «республика» не является антиподом монархии. Аристотель говорит о politeia как об общем устроении города; Полибий описывает смешанную конституцию, где монархический элемент магистратур, авторитет сената и сила народных собраний уравновешивают друг друга; Цицерон называет res publica «достоянием народа», то есть общим правовым и ценностным порядком, не исключающим фигуру царя. Это объяснимо в классической рамке: politeia мыслится прежде всего как реальность целеполагания общины, а уже затем — как набор институтов. Лучшая полития направляет к добродетели, а учреждения, как бы ни были важны, вторичны по сравнению с воспитанием нравов. Поэтому республика живет не только законами, но и paideia, которая делает закон возможным. Модерная схема «монархия против республики» не имеет отношения к классической традиции словоупотребления, следовать ей – значит вставать на сторону «достижений» Нового времени.

Во-вторых, республиканская «вертикаль» тоже существует, но представляет собой не культ личности, а веру в священный порядок. Римляне чтут mos maiorum, календарь, присягу, память понтификальной коллегии, а sacra publica соединяют обряд и право. Священен не человек, а благой порядок и цели благой жизни (в аристотелевском смысле). Сердце общины – не чья-то частная воля, а общий закон.

И в Средневековье республика не теряет нерва священного. Августин переосмысляет старую формулу: народ — это разумное множество, соединённое согласием (concordia) вокруг общих предметов любви, и достоинство политии зависит от правильного ordo amoris. Священное проявляется не в харизме личности, а в порядке любви, что делает res publica делом народа и одновременно объектом благоговения. Фома Аквинский возвращает момент ratio: закон предстаёт распоряжением разума ради общего блага (bonum commune), изданным тем, кому вверена забота об общине, и должным образом обнародованным. Он обязателен постольку, поскольку выведен из естественного закона, и связывает всех — включая правителя. Предписание, служащее частной выгоде, есть порча закона и начало тирании, разрушающей порядок общего дела.

Канонисты и городские статуты превращают общину в universitas с клятвой, литургическим циклом, процессией и судом — в корпус, где сакральное не растворяется в воле правителя. Политический горизонт Res publica Christiana в Европе выходит за пределы одного трона: два меча, спор папства и империи, соборы и сословное представительство собирают «дело публики» на разных уровнях. Монархия легко сосуществует с республиканскими элементами — клятвой сословий, самоуправлением городов и правом сопротивляться насилию властей. Это и есть «сакральная республика» в широком смысле: порядок, составляющий существо верховной воли, не принадлежащей ни одному смертному, и связывающий власть сетью правил.

Таким образом, тезис о «профанности» бьёт мимо цели. Профанирует священное не республика, а госаппарат, который вульгаризирует пространство политического и ставит его на службу частной воли. Смертный бог Левиафан любит объявлять себя единственной святыней, но, в отличие от привычной христианам модальности, просит не веры, а покорности. Республика же держится на присягах и статутах, открытом слушании и праве возражения (от provocatio и intercessio до апелляций), признании за меньшинством права быть услышанным — и, главное, конечно, на общем деле.

Наконец, о «Цезаре сейчас, Августе потом». Как известно, чрезвычайная регентура спасает один раз, но превращает исключение в привычку. Имперская сакрализация центра приглушает шум комиций, но вместе со спорами уходит свобода, а за ней и ответственность. Римская и средневековая традиции держались не на отсутствии священного, а на особом с ним обращении. Республиканская вертикаль, разумеется, существует, и это вертикаль добродетели, более существенная и реальная, чем любой культ личности.

Если вы хотите больше узнать об американском консерватизме и о том, почему Дональд Трамп и МАГА не имеют к нему никакого отношения, смотрите обстоятельную беседу с Родионом Бельковичем на канале Mash Room. Также в выпуске: диалектика республики и империи, Пушкин и трансокеанская дружба народов.