Всенародная любовь

Как известно, блаженный Августин, оспаривая знаменитое цицероновское определение народа, предложил совершенно особенное понимание такой загадочной и ускользающей от схватывания в уме общности как populus. Согласно епископу Гиппонскому, народ — это собрание разумных людей, объединённых не согласием в вопросах права и общностью интересов, а общим предметом любви. Империя переживает затяжной кризис, и на место юридического и конкретного мышления приходит теологическое основание высшего блага.

Populus est coetus multitudinis rationalis rerum quas diligit concordi communione sociatus (De civitate Dei, XIX, 24).

Народ хорош или плох в зависимости от того, что люди почитают истинно достойным, где лежит их сердечное сокровище, — общность определяется не жизненной практикой и не нормативным абстрактным идеалом, а чем-то тайным, что задаёт направление их действиям. Это ключ к августиновскому учению о двух градах: если народ любит Бога, его политическая и духовная реальность (civitas) принадлежит горнему Граду, а если люди объединены почитанием власти, славы, себя самих, то их воля направлена к граду земному. Ни один город не осуществлён в исторической реальности окончательно, их нельзя распознать в рамках времени, территорий, языка или формы правления. Христианская паства Августина физически была частью тела Римской империи, но скрепить в нечто единое их могла Евхаристия.

У Данте августиновский порядок любви пронизывает весь космос, включая Ад — там царит не отсутствие любви, а её искажение, многообразие превратно истолкованных желаний сердца. В каком-то смысле каждый круг представляет собой отдельный «populus», а знаменитый Дит — и есть настоящий град, обнесённый высокими стенами и живущий любовью к ересям, насилию и предательству. Ещё раз, любовью не как «чувством» (аффектом), как это часто интерпретируют, а ориентацией воли. Данте лишь приводит вектор сердца в согласие с физическим пространством, а не «наказывает» людей за грехи по своему усмотрению.

Очевидно, что в нововременной логике суверенных государств народов в смысле πόλις/civitas не существует. Но если допустить, что остатки того, что называлось нациями, всё ещё имеют духовную реальность, то как их описать? Что такое ordo amoris в сердцах людей, связанных современными институтами? В современной политической теории разработкой августиновской идеи любви занимается Джон Милбанк — довольно знаменитый в теологических кругах англо-католик, сформировавший интеллектуальное движение «радикальной ортодоксии». В его понимании даже секулярное общество остаётся фундаментально теологичным (имеет свой «культ»), так как воля людей всегда направлена к чему-то, что они любят — сама любовь сакрализует тот или иной предмет почитания. Земной порядок в этой картине мира представляет собой арену конкурирующих и неизбежно воинствующих амурных привязанностей. Не без эллинизированной меланхолии добавлю от себя, что может быть слепой Купидон определяет не только личную жизнь, друзья, но и политический климат вашего содружества, его summum bonum.

Когда идеологи Просвещения начали мыслить народ как нацию, а романтики захотели распознать в этой общности историческую индивидуальность, любовь к тем или иным вещам стала предписываться от имени политиков и поэтов. У Августина и Милбанка истинный предмет любви божественен и вечен, у строителей наций — историчен, как бы ни пытались его трансцендировать отчаянные патриоты. Нет нужды пересказывать эти нарративы, каждый из вас легко вспомнит десяток тезисов из школьного курса истории или литературы: Чаадаев, славянофилы, Герцен, Достоевский — вся эта долгая тяжба длиной в целый век о том, каков русский народ или каким ему быть должно, от почти анархической соборности до почитания государства как едва ли не сакрального порядка. Ordo amoris русских осциллировал между покаянным каноном и чистосердечным «авось» да «как бы чего не вышло». Но что можно сказать о народе, чья единственно достоверно зафиксированная на сегодняшний день любовь, — это, неловко и говорить, «Чебурашка»?

Не осуждения или насмешек ради, а ради понимания.