Дугин в одном из недавних интервью разворачивает тезис о «конце суверенитета» предельно жёстко: в «трёхполярном мире», по его логике, суверенен лишь тот, кто способен защитить себя силой, а всё остальное неизбежно превращается в «форпост чужих полюсов». Отсюда и формула «национальные государства отошли в прошлое»: для «малых» суверенитет в этой картине лишь временная поблажка.

Даже если принять дугинскую логику силы, вывод не обязан быть абсолютным: многополярность не отменяет «малых», скорее делает их предметом торга. Суверенитет в таком мире не исчезает, он распадается на пучок зависимостей — и поэтому внешняя агентность нередко оплачивается внутренним усилением аппарата.

На длинном горизонте трудно спорить в одном: вестфальский язык государства-нации действительно исчерпан, и тем резче проступает репрессивная природа модели, которая два столетия умела придавать насилию приличный вид и ставить на него печати легитимности. Эту конструкцию последовательно размывают технологии, миграции, экономика, живущая поверх границ, и новые формы лояльности, которые плохо помещаются в строку паспорта. Глобальная социальная пересборка выглядит неизбежной.

Но важно не перепутать перспективы. Смерть национального государства — не вопрос завтрашнего дня. В обозримом будущем нас, наоборот, ждёт всплеск суверенитета: рост внутреннего контроля, расширение полномочий аппарата, новые ограничения частной жизни. Это не эксцесс «плохих режимов», а общая логика эпохи. Чем непредсказуемее мир, тем охотнее государства отвечают усилением надзора, а не самоограничением. И вчерашние «законодатели мод», разного рода просвещённые автократы, с удовлетворением смотрят, как «демократические» эпигоны сегодня активно осваивают инструменты контроля, делая это порой эффективнее своих учителей. Советский анекдот про Рейгана перестает быть анекдотом про одну систему.

Внешнее напряжение и раскол внутри блоков могут стать неожиданным спасательным кругом и для невнятных западноевропейских политиков: появляется возможность заговорить о собственной субъектности (на фоне пробуксовки украинской повестки), но цена ясна — придётся разрывать привычную вассальную связь с США и брать на себя риски. Фраза бельгийского премьера в Давосе: «Быть счастливым вассалом — это одно дело, быть несчастным рабом — совершенно другое», — звучит почти как инструкция. Зависимость проговаривают вслух, а дальше её либо преодолевают реальной самостоятельностью, либо — что вероятнее — превращают в «суверенную демократию», где внешняя независимость почти всегда оборачивается внутренним контролем и языком осаждённой крепости. Под шум разговоров о безопасности и сюжетов вроде гренландского легко переносить ответы на накопившиеся вопросы «на потом», списывать управленческие провалы на внешние обстоятельства, расширять полномочия аппарата и до упора закручивать гайки.

Вестфальский порядок не остановил рост власти, наоборот, он дал государству язык и форму тотальности. Через поколение-два суверенитет перестал быть лишь принципом международного признания и стал внутренней технологией управления. Территориальные монархии, закрепившие себя в новой рамке, постепенно двигались к абсолютизму, а уже потом — через революции — «эмансипировали» нацию от монарха. Но революции вовсе не отменили государство; они лишь сменили источник легитимации — с династии на «народ» — и усилили аппарат, сделав его всеохватным и идеологически заряженным. Иными словами, социальная революция сама по себе ещё не означает, выражаясь марксистским языком, смены макроформации.

В этой логике «отмирание государства» (если оно вообще случится) начнётся не до, а после фазы укрепления. Борьба за место во внешнем мире почти неизбежно ведёт к внутренней консолидации: государство вернёт себе язык суверенитета на новом уровне, закрепит дисциплину как норму, доведёт до совершенства перевод цифровых технологий в административные преимущества и заставит усвоить новые границы допустимого. И лишь затем станут возможны новые политические и социальные разломы, которые переведут «конец государства» из лозунга в институциональный факт.