Александр Левчук | Реляционный психоанализ

О потере, пустоте и горевании как обучении
(продолжение и конец заметки)

И раз уж мы заговорили о хроническом чувстве пустоты, стоит сказать, что некоторые авторы здесь обнаруживают пределы логики утраты.

В горе мы обычно можем назвать того, кто прежде присутствовал, а теперь стал необратимо физически недоступным. Но как быть с хронической пустотой, при которой человек вообще не чувствует, что потерял нечто прежде имевшееся?

А что, если переживание непрерывности себя или надежной связи никогда не было достаточно устойчивым и доступным?

Что, если человек не потерял прежнюю внутреннюю наполненность, а вообще не успел почувствовать, что на неё можно опереться?

Тогда вопрос «Чего теперь нет?» может навязывать логику утраты там, где у нас не исчезновение когда-то бывшей наполненности, а ее изначальная недоступность (другими словами, не потеря уже присвоенной жизни, а чувство, что собственная жизнь никогда по-настоящему не становилась своей).

Поэтому в работе имеет смысл учитывать по крайней мере две возможности:

1. Здесь отсутствует нечто прежде присутствовавшее и доступное.

2. Здесь никогда не возникало достаточно устойчивого переживания, что нечто или кто-то – другой человек, связь, чувство себя, смысл – может надежно присутствовать и что на это присутствие можно опереться.

Понятно, эти два варианты не исключают друг друга, потому что реальная утрата может накладываться на более ранний опыт ненадежности, а переживание хронической пустоты – обостряться после потери конкретного человека или привычного мира.

Но в этой заметке давайте пока вернемся к первому пункту.

Горе способно делать отсутствующего парадоксально присутствующим. В переживании утраты пространство нередко становится пустым именно потому, что продолжает оставлять место для того, кто прежде его занимал. Мы замечаем отсутствие близкого именно потому, что тело, вещи, привычки и весь окружающий мир еще продолжают ожидать его появления.

Здесь часто появляться метафора соединения, например ниточек. Представим, что нас с близким человеком или привычным миром связывает множество нитей. При потере эти нити не исчезают мгновенно (это было бы в чем-то даже легче). Они продолжают тянуться в сторону того, что больше не доступно в прежней форме, и отсутствие настолько ощутимо как раз из-за этого напряжения между сохраняющейся направленностью и недоступностью адресата.

При таком взгляде пустота возникает не из полного исчезновения направленности, а, наоборот, из ее сохранения в ситуации, где прежняя встреча с адресатом больше невозможна.

На другом уровне одна из современных нейрокогнитивных моделей описывает похожее расхождение как конфликт между знанием о смерти и сформированной привязанностью системой ожиданий. Авторы называют эту модель gone-but-also-everlasting.

Человек знает, что близкий умер, но сформировавшаяся за годы отношений система ожиданий все еще предполагает, что он существует где-то в мире и в принципе доступен, что его можно позвать, найти, дождаться, встретить. И авторы предлагают понимать эту сторону горевания как медленное обучение. Мозгу, телу и всей системе повседневных привычек приходится многократно сталкиваться с новой реальностью и постепенно обновлять ожидания, сформированные в мире, где возвращение близкого было возможным.

В общем, вот такая вот заметка на основе моих конспектов (преимущественно из области феноменологической психопатологии, но не только). Если будет интересно, в конспектах еще много разного, можем продолжить.

Александр Левчук
06.08.26

– Мне все еще очень плохо (молчит).

– Расскажете поподробней?

– Не-а (вздыхает). Просто очень плохо.

– Да, я вижу. Расскажите, что у вас сейчас внутри происходит.

– Ничего особо не происходит. И слишком много всего происходит.

– В одно и то же время – ничего особо и слишком много?

– Да.

– Это как?

Это одна из первых сессий с клиенткой «Джей» (ссылки на эту книгу и другую литературу, как обычно, будут внизу текста). Сцена почти неподвижна, в ней мало событий, много пауз и состояние, которое трудно превратить в рассказ.

Незадолго до этой сессии арестовали ее молодого человека, с которым они были в отношениях три месяца. Расследование все еще продолжается, поэтому она не может рассказать обо всем, но одно она знает совершенно точно – без его физического присутствия ее жизнь не имеет смысла. Она плачет и признается, что только он мог по-настоящему ее понять, только рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, а теперь, в разлуке, он обязательно о ней забудет. Все другие значимые отношения на этом фоне перестают иметь хоть какой-то вес.

Дальше на этой сессии терапевт помогает Джей придать случившемуся форму рассказа. Они вместе собирают, что же все-таки произошло, что ей известно, чего она не знает и чего она так боится, а что в этой истории и вправду сейчас невозможно обозначить прямо.

При этом терапевта интересует не только событие как внешняя реальность – хотя, конечно, и оно тоже; арест близкого человека, расследование, их разлука и неопределенность, что будет дальше – это все важные вещи, и их нельзя обходить стороной или отбрасывать как что-то второстепенное (например, относиться к этому лишь как к так называемому «манифестному» – поверхностному – материалу для последующей символизации).

Но не менее важно и другое: а как это событие продолжает жить внутри Джей. Что происходило с ней тогда? А что происходит сейчас, когда она пытается об этом рассказывать? Где у нее появляются слова, а где рассказ вдруг обрывается? Где вместо истории идут слезы или возникает немое оцепенение, или что-нибудь еще?

Мы видим, что терапевт не спешит объяснять клиентке, что она чувствует и что все это значит. Он не производит за нее смыслы и не становится тем, кто лучше нее знает ее внутренний мир. Он остается в позиции заинтересованного не-знания.

Полный текст доступен по ссылкам:

https://write.as/alexander-levchuk/eto-kak

https://telegra.ph/EHto-kak-07-07

Каждая психоаналитическая школа выдает нам теоретический чемоданчик, в котором – с разной степенью заботы о пользователе – упакованы:

– теория психической жизни (что такое психика и как она устроена),

– теория развития (как эта психическая организация формируется во времени),

– теория страдания и психопатологии (как она «ломается»),

– теория терапевтического действия (за счет чего вообще происходят изменения),

– теория техники (что делать, чтобы изменения произошли)

и еще несколько других блоков.

Все это – этажи конкретной теоретической многоэтажки. Таких многоэтажек в психоанализе много, и устроены они по-разному. Где-то один этаж устроен роскошно, другой поскромнее, а третий вообще стоит с голыми стенами.

Например, Бион и его последовали особенно подробно описали, как сырой эмоционально-сенсорный опыт становится пригодным для психической переработки.

Интерперсональный психоанализ дал нам язык и инструменты для исследования того, что происходит между клиентом и терапевтом здесь-и-сейчас (не только как повторение прошлого в переносе, но и как реальное межличностное событие, в котором оба влияют на происходящее).

У каждой школы будет свой послужной список, и этот абзац мог длиться еще очень долго.

Общаются ли жители этих многоэтажек друг с другом? Это зависит от дома.

Есть психоаналитические постройки, замкнутые на собственный канон, со своим почти конфессиональным укладом, где есть свой язык, авторитеты, правила принадлежности и довольно строгое отношение к отклонениям от всего этого.

А есть дома более проницаемые. Они впускают соседские идеи, учатся у других школ, заимствуют чужие понятия, спорят с ними, переводят их на свой язык и иногда меняются благодаря этой встрече. Причем речь не только о соседях по психоаналитическому кварталу. В такие дома могут входить идеи из философии, теории привязанности, исследований младенческого развития, нейронауки, социальной теории и других областей.

Пока мы не убежали далеко вперед, давайте сразу сделаем одну оговорку.

Оговорка и полный текст доступны по ссылкам:

https://write.as/alexander-levchuk/mnogoetazhki-psikhoanalizov-o-nesoizmerimosti-psikhoanaliticheskikh-podkhodov

https://telegra.ph/Mnogoehtazhki-psihoanalizov-O-nesoizmerimosti-psihoanaliticheskih-podhodov-06-23

– Как ты узнал, что ему было больно?
– Я видел, как с ним произошел несчастный случай.

– Как ты узнал, что в поле была собака?
– Я видел собаку, сидевшую в поле.

Коллеги, это не мои вопросы. Я позаимствовал их у британского философа Пола Сноудона, и вся эта заметка будет моей попыткой структурировать несколько идей из эпистемологии и философии сознания. Разумеется, без претензии на философскую глубину, а в пределах «соображалки» психолога, который считает, что все это важно – и для нашей работы с клиентами, и с теми теориями, которых мы придерживаемся. Я опирался здесь на разную литературу, все ссылки, как всегда, будут внизу текста.

Итак, слово «видел» в обоих ответах одно и то же. В обоих случаях на вопрос «откуда ты знаешь то, что утверждаешь?» человек отвечает, ссылаясь на зрительное восприятие. Но дальше их пути расходятся: в случае с собакой я, кажется, вижу именно то, о чем потом говорю, а в случае с болью все устроено иначе. Я не вижу саму боль так же, как вижу собаку в поле.

Но начнем с собаки, тут все прямолинейнее. Я знал, что в поле находится собака, потому что видел и само поле, и собаку, и где она сидела. Конечно, даже здесь есть свои подводные процессы, потому что в этой ситуации у меня одновременно работают и восприятие, и категоризация (я ведь опознаю именно собаку, а не куст или какую-нибудь лису), и память, и др.

Но сейчас нас интересует другое. В случае с собакой между тем, что я вижу, и тем, что утверждаю, почти нет зазора, потому что объект восприятия и содержание утверждения совпадают. А даже если какой-то зазор и есть, то он принципиально иного рода, чем в ситуации с чужой болью, потому что здесь, как говорят философы, и воспринимаемый объект, и референт утверждения принадлежат к одной онтологической категории – к области наблюдаемой физической реальности.

А что с болью?

Что именно я видел, когда на вопрос «откуда ты знаешь, что ему было больно?» ответил: «Я видел, как с ним произошел несчастный случай»?

Да много чего – я мог видеть, например, падение, удар, кровь, гримасу, реакцию окружающих. Другими словами, передо мной могла разворачиваться вся ситуация, в которой чужая боль становится очевидной. Но видел ли я саму боль?

Кажется, что в этой точке объект восприятия и содержание моего утверждения расходятся. Перед глазами у меня было лишь чужое тело, внешнее происшествие и видимые признаки боли, а утверждаю я нечто другое – что у другого человека есть субъективное переживание боли, что боль разворачивается внутри него как чувствующего существа.

В этом есть интересный зазор. И прежде чем в него всмотреться, давайте ненадолго замедлимся.

Полный текст доступен по ссылкам:

здесь со списком литературы

https://write.as/alexander-levchuk/kak-my-uznaiom-chto-chuvstvuet-drugoi

а здесь без списка литературы, он не влез из-за лимитов по объему текста

https://telegra.ph/Kak-my-uznayom-chto-chuvstvuet-drugoj-05-24