𝘙𝘦𝘦𝘥 𝘙𝘪𝘤𝘩𝘢𝘳𝘥𝘴. 4️⃣: “🤩Я только помню, как скрипела кровать под тяжестью двоих. Как его рук…”

🤩Я только помню, как скрипела кровать под тяжестью двоих.

Как его руки — обычно такие жёсткие, сжимающие скипетр и перчатки — вдруг стали осторожными, почти боязливыми, нежными. Он касался меня так, будто я мог рассыпаться. Или будто я был чем-то священным, что он не имел права трогать, но больше не мог терпеть. Я провёл ладонью по его лицу — по этому лицу, которое столько лет было для меня символом всего несправедливого и злого. А под пальцами оказалась просто кожа, тёплая, живая, с морщинами, которых раньше не было.

«Ты тоже стал старше», — прошептал я. Он не ответил. Он целовал мои ключицы, мои плечи, мои запястья — там, где проходит кровь по венам. И я понял, что ошибаюсь в каждом своём предположении о нём. Что между нами никогда не было войны. Было долгое, мучительное ожидание. Мы не торопились. У нас была вся ночь, а в этой комнате время текло иначе — густо, как мёд. Я забыл, где я, кто я. Остались только мы.

Он прошептал моё имя — не «жалкий Ричардс», а лишь… мой Рид. Один раз. И я почувствовал, как что-то обрывается внутри, а потом срастается заново, но уже по-другому. Мы говорили мало, потому что слова были лишними. Но когда я уже почти засыпал, он сказал:

«Ты спросил, почему я не убил тебя. Потому что тогда мне пришлось бы убить и ту часть себя, которая ещё способна чувствовать».

Я не нашёл, что ответить. Я просто придвинулся ближе и уткнулся носом в его плечо — туда, где пахло металлом и чем-то далёким, со времён нашей учёбы.

Утром я проснулся один. На подушке лежал сухой лист из его сада. Кленовый, с прожилками, похожими на карту вен. Рядом стояла чашка ещё тёплого кофе и записка:

«Вновь проспал завтрак. Ты всё ещё можешь остаться, Ричардс. Или вернуться домой. Или... приехать снова. Выбор за тобой. Самолёт ждёт».

Больше ни слова. Я долго держал этот лист в руках, вертел и пытался понять, что он значит. Может быть, он хотел сказать…
«Всё, что цветёт, однажды увядает. Всё умирает, но и всё живёт».
А может быть, просто забыл его убрать. Или это было приглашение вернуться.

Я оделся, спустился в холл. Думбот молча проводил меня до самолёта. Всю дорогу домой я смотрел в иллюминатор на проплывающие облака и думал: была ли эта ночь ошибкой? Да. Согласился бы я снова? Не знаю. Но сегодня я проснулся без кошмаров впервые за много лет. И, возможно, это единственное, что имеет значение. А лист я положил в карман пиджака. На память. Или на удачу.

Сьюзан потом спросит, где я нашёл такой странный клён. Я скажу, что в ботаническом саду. И это будет неправдой. Но некоторые вещи нельзя рассказывать даже жене…