𝘙𝘦𝘦𝘥 𝘙𝘪𝘤𝘩𝘢𝘳𝘥𝘴. 4️⃣: “🤩Было ошибкой соглашаться на это вино. Но я не жалею. Ни тогда, ни се…”

🤩Было ошибкой соглашаться
на это вино.

Но я не жалею.
Ни тогда, ни сейчас, когда пишу эти строки при тусклом свете свечи, которую он оставил на прикроватном столике — наверное, нарочно, чтобы я мог видеть свои каракули.

Он тогда подал мне бокал, и я, глупец, заподозрил отравление — вечный рефлекс учёного: сначала проверь, потом доверься. Но яд не убивает медленно. А внутри уже начало жечь, и ноги стали ватными, и пришлось вцепиться в холодные перила балкона, чтобы не упасть. «Это слабительное, Ричардс», — сказал он спокойно, как о погоде. И я вдруг рассмеялся — нервно, с надрывом, потому что только Виктор способен превратить отравление в унижение, а унижение — в повод для откровенности.

Луна висела над Латверией как померкший глаз, и холодный ветер трепал полы моего пиджака. Я чувствовал себя разоблачённым, голым, хотя на мне была вся одежда. «Знаешь, — прошептал я, глядя на звёзды, — иногда мне снятся кошмары. Всё умирает. Ты умираешь. А я стою и смотрю, и не могу пошевелиться». За моей спиной было тихо. Он не смеялся. Он подошёл, и его рука легла на моё плечо — тяжелая, как броня, которой на нём сейчас не было.

«Сентиментальность тебе не к лицу», — прозвучало почти нежно. Но его голос дрожал, я заметил это. Впервые за много лет я увидел трещину в его железной маске. «А тебе идёт одиночество, Виктор?» — спросил я, поворачиваясь. Мы стояли так близко, что я мог разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую тень от ресниц. «Ты всегда лезешь туда, куда не просят», — ответил он, но его рука не убралась с моего плеча — наоборот, скользнула выше, к шее.

Тогда я спросил вновь тот вопрос: «Почему ты не убил меня? Все эти годы. Почему?» Он молчал так долго, что я уже не ждал ответа. А потом его губы — сухие, горячие… Оказались на моих. Это было неожиданно и в то же время неизбежно, как законы физики. Поцелуй родился из этого прикосновения: неловкий, жадный, словно мы оба умирали от жажды и пили из одного колодца, зная, что вода отравлена.

Я чувствовал запах серы и старой кожи, его дыхание. Такое сбитое, горячее. А внутри всё ещё кружил алкоголь, и стены замка плыли, и я понял, что то, что происходит — это тоже своего рода очищение. Мы не говорили больше ни слова. Он взял меня за руку — не за запястье, как пленника, а за пальцы, переплетая их с моими. И повёл по тёмным коридорам, мимо портретов предков и статуй, которые, казалось, провожали нас печальным взглядом. В его спальне горел только камин, и тени плясали по стенам, как призраки всех наших прошлых обид…