Конечно, самая большая “Франция, которая не совсем Франция” это Окситания.
Бывшая римская провинция Аквитания после падения империи досталась вестготам, и франкские короли установили контроль над ней далеко не сразу. Какое-то время речь вообще шла про отдельное Аквитанское королевство, но даже после того, как этот проект провалился, Парижу очень долгое время не удавалось установить тут власть.
Так графство Тулуза удалось подчинить только в XIII веке, когда крестовые походы против еретиков-катаров истребили большую часть местной знати и на её место сели северные бароны. А западная часть Аквитании – Гиень – вообще в результате сложных династических перипетий попала под власть английских королей, и стала французской только в XV веке.
Несмотря на все усилия по централизации этот регион и под властью Парижа жил наособицу. Прямо по формуле французского историка Фернана Броделя: “на Севере и на Юге люди по-разному появляются на свет, живут, любят, вступают в брак, думают, веруют, смеются, едят, одеваются, строят дома и распахивают поля”.
Без собственного языка не обошлось. “Да” звучало как “oс” (на французском oui), за что его и прозвали “языком ок”. В современной Франции на нем говорят около 800 тысяч человек.
Естественно, начиная с XVI века официальный Париж не признавал окситанский, считая его испорченным французским.
Именно язык и создал современную концепцию окситанской нации. Поскольку какого-то одного исторического государства на Юге не было, то идея Окситании в целом сводится к тому, что в неё должны войти все территории, на которых говорят на окситанском языке. И это, ну, довольно амбициозная затея.
Дело в том, что фактически это половина Франции – от Бискайского залива до Альп и от Пиренеев до Луары, включая Прованс. Более того, понятие Окситания шире, чем территория Франции – окситанскими землями считаются и север Каталонии, и западные районы Италии.
Во время Второй мировой войны окситанские регионалисты поддержали Гитлера и маршала Петена, в надежде получить автономию от нацистов (да-да-да, сюжет, который встречается буквально В ЛЮБОЙ оккупированной Рейхом стране). Как бы то ни было, после войны регионализм только усилился, к языковым требованиям добавились и экономические, аля “хватит кормить Париж”. В 1959 году была создана Партия Окситанской Нации, которая в открытую призывала к “деколонизации” Юга.
Кстати, вполне в духе Холодной войны большинство окситанских регионалистов были левыми, пытаясь сочетать национализм с марксизмом (как в каком-нибудь Въетнаме или Камбодже). У них было даже боевое крыло (так и не организовавшее ни одного терракта), движение Lucha Occitana, в которое входило до 500 человек. Пиком популярности окситанского движения стал 1973 год, когда из-за топливного кризиса выросли цены по всей Европе, и, соответственно, выросла популярность левой оппозиции.
Впрочем, “пиком” – это несколько громко. В 1974 году окситанцы выдвинули своего кандидата Ги Эрауда на выборах президента Франции. По итогу вышел конфуз. Эрауд набрал 0.08% голосов – ультимативно худший результат всех кандидатов на всех выборах во всей истории Франции.
Но тем не менее, кое-чего окситанским активистам добиться удалось. Прежде всего – в современной Франции окситанский язык перестал считаться дегенеративным диалектом, и, более того, получил статус второго языка в пяти южных регионах Франции. На нём даже Википедия существует, причём довольно живая. Ну и сейчас, в эпоху экоактивизма, окситанское движение переживает второе рождение, выезжая на лозунгах защиты природы родного края. Так что перспективы у Окситании в XXI веке, безусловно, есть.