🗣 Работа иностранного журналиста в России до и после войны: что Эван Гершкович рассказал Юрию Дудю

Я с большим интересом послушал вчерашнее интервью Эвана — не только о механике преследования по политическому делу, но и как рефлексию иностранного журналиста о работе в России до и после начала войны с Украиной.

Пересказываю, что Эван увидел за несколько лет работы.

▪️Что считалось нормой

Эван описывает исходную рамку одной фразой: последний раз иностранного корреспондента задерживали за шпионаж ещё в СССР — в 1986 году задержали Николаса Данилоффа из U.S. News & World Report, которого потом обменяли на советского сотрудника ООН, арестованного в США.

Отсюда базовое представление, с которым он приехал в страну: корреспондент западного медиа в России находится в положении, близком к дипломатическому.

Его не прессуют, как прессуют местных, а худшее, что может случиться, — отказ в визе и высылка, как это было, например, с Сарой Рэйнсфорд из Би-би-си в 2021 году.

Эван приехал в Россию в 2017 году: до этого он успел пофрилансить в Азии и поработать на вторичной должности в New York Times.

Он описывает Россию того времени как место, где было «не то что свободно», но существовали понятные правила: западный корреспондент мог без проблем работать по политическим темам.

Например, в 2018 году Эван получил право первого вопроса кандидату в президенты от КПРФ Павлу Грудинину на пресс-конференции. Потом он ездил освещать крупные протесты в Хабаровском крае из-за ареста губернатора Сергея Фургала.

▪️Военная цензура: перелом и неопределенность

Накануне войны Гершкович работал в Wall Street Journal. Переходя в газету, Эван должен был переоформить журналистскую аккредитацию в МИДе.

Пока документы готовятся, легально работать в России нельзя. Эван уезжал в бюро газеты в Лондоне, где и встречает начало войны в Украине. Он приезжает в Беларусь, потом получает новую аккредитацию.

И тут принимают законы о военной цензуре. Иностранные журналисты не понимают, распространяются ли новые ограничения на них так же, как на российских.

Кто-то, как New York Times, вывозит журналистов, WSJ решила оставить бюро в Москве, а агентство Reuters даже начало называть войну «специальной военной операцией» с примечаниями.

МИД вызывает оставшихся глав российских бюро. Журналисты спрашивают Марию Захарову, касаются ли законы иностранцев, но не получают четкого ответа — под конец встречи звучит реплика в духе «вы на Западе называете мужчин женщинами, так что можете назвать это СВО».

Российская виза Эвана истекает в июне. По новым правилам продлить ее можно только находясь в Москве, а выдают ее на три месяца вместо привычного года. Если раньше ее продление было формальностью, то теперь государство раз в квартал решает, устраивает ли его твоя работа.

Эван так и формулирует: если им не нравится твоя работа, визу просто не продлят.

Он пишет «мягкий» текст о том, как живет Москва в военное время, проверяя таким образом, есть ли в этой теме «красные линии». Одновременно с этим видя, как власти прессуют российских журналистов, но не трогают иностранных, западные журналисты решают, что какие-то гарантии безопасности все же есть.

▪️Риск возрастает

После лета 2022 года у Гершковича складывается модель работы, которую можно назвать вахтовой: он базируется в Лондоне, но регулярно приезжает в Россию в командировки.

Один из его мотивов — профессиональный интерес: работать на месте во время войны интереснее, говорит Эван Дудю. Также он видел в этом некий моральный долг перед российскими коллегами, которые работать на земле без рисков больше не могли.

Постепенно темы материалов становились все рискованнее: «ЧВК Вагнер» и политические амбиции Евгения Пригожина; по каким каналам Путин получает информацию с фронта; репортаж из Пскова, где базируется 76-я десантная дивизия, которую связывают с убийством мирных жителей в Буче.

И после этих материалов визу и аккредитацию Гершковича продлевали — это считывалось как сигнал, что даже после таких материалов гарантии сохраняются.

Осенью 2022 года, после украинского контрнаступления, которое в итоге привело к мобилизации, Эван приезжает в Белгород вместе с коллегами из New York Times и Guardian.

На вокзале их встречают сотрудники ФСБ, которые демонстративно снимают журналистов и следят за ними. Показная слежка в этой логике — тоже часть правил: сигнал «мы в курсе», но не предупреждение о готовящемся аресте.

Однако не всем журналистам WSJ в каком-то смысле везло, как Эвану. Его коллеге, который много лет писал о российской оборонке и уехал в 2021 году, после начала войны не выдают визу. Он уезжает в Украину, а с российскими источниками связывается по телефону — позже это косвенно сыграет на руку ФСБ.

▪️Начало 2023: затишье перед атакой

Эван больше не замечает за собой слежки и воспринимает это как отсутствие угрозы — сейчас он предполагает, что так могли усыпить его бдительность.

Источники в администрации Путина говорили, что в Кремле хотят, чтобы иностранные журналисты оставались в России; при этом Эван понимал, что желания АП не зависят от интересов ФСБ.

Еще в конце 2022 года Путин на годовом совещании ФСБ говорит о необходимости ловить больше предателей, иностранных шпионов и диверсантов. В интервью Дудю Эван называет это сигналом, который он пропустил.

Примерно за месяц до ареста МИД не продлевает визу одному из иностранных корреспондентов — Эван допускает, что в какой-то момент вышлют и его.

Но буквально за два дня до ареста, между двумя командировками на Урал, Гершковичу продлевают аккредитацию и визу, а в ФСБ в это время, как можно догадаться, вовсю готовят его задержание.

▪️Как ФСБ готовила ловушку

Перед ожидавшимся украинским контрнаступлением летом 2023 года Россия начала переводить экономику на военные рельсы, строя оборонительные линии.

Эван с коллегой подумали, что западные СМИ недооценивают этот процесс, и решили рассказать, как Россия готовится к обороне.

У его коллеги по WSJ, которого не пустили в Россию, был свой источник — профсоюзный работник с «Уралвагонзавода» в Нижнем Тагиле Павел Сергиеня.

Они общались около четырех лет, тот помогал с прежними текстами, его открыто цитировали российские и западные СМИ. То есть у человека была публичная репутация надежного собеседника — Эван договаривается с ним об интервью.

Но в этой коммуникации, как сейчас понимает Эван, уже были сигналы о готовящейся ловушке. Сергиеня сам предложил «собрать документы». На первой встрече он как бы между делом сказал, что обсуждаемая информация — гостайна. Эван даже просил коллег перечитать расшифровку их разговора, но до этого ни у кого не дошли руки.

Сергиеня предложил Эвану вторую встречу — в Екатеринбурге. Эван попросил его не приносить документы, потому что переживал о безопасности самого Павла. Вторую встречу Эван согласовал с главой бюро WSJ, редакторами и юристами.

Эван и Сергиеня встречаются в ресторане в центре Екатеринбурга, который выбрал сам журналист. Павел показывает ему таблицы, которые потом ФСБ оценит как секретную информацию. В ресторан заходит колонна людей — что было дальше, думаю, понятно.

Самое интересное, что ФСБ параллельно разрабатывала второй вариант ловушки. Другой источник того же коллеги предлагал встречу в Новосибирске для разговора о «Вагнере», но она отменилась в последний момент.

Сам Эван считает, что на эту приманку он, скорее всего, бы клюнул, потому что материалы о «Вагнере» в начале 2023 года больше не выглядели как что-то опасное.

▪️Что в итоге подвело Эвана

Как мне кажется, из его разговора с Дудем можно выделить одну явную проблему — переоценка гарантий безопасности в виде «дипломатический скандал с иностранным журналистом невыгоден России».

Как только у ФСБ появилась выгода — обмен киллера Вадима Красикова — правило исчезло. И исчезло оно без объявления: последний сигнал старого времени — продление аккредитации при МИДе — совпал по времени с началом нового.

Эван был уверен, что корреспондента большой американской газеты типа WSJ трогать не будут, то есть была некоторая вера в силу бренда. Но вышло как вышло