серебро и лунный лучик

***
Игорь встречал меня на станции, брал пакеты, я делала вид, что слушаю, какое сооружение он построил в Майнкрафте, крестилась у сельской церкви. Он поджимал губы, продолжал рассказ. Булочная у станции, домики из песчаника блеклые и нежные, чужой сад с абрикосами. Наконец, дом. Два этажа, облупленная желтая краска, не похоже на дом злого волшебника из сказок, но Игорь называл себя чародеем.

Я пинком открывала заевшие ворота, прокладывала путь через заваленный строительным мусором двор. Игорь хотел обниматься, лез под руку, мешал прибираться, в отместку начинала спрашивать, почему он не помыл посуду или не вынес мусор. Тогда он сдавался, уходил мастерить очередной амулет или играть. С улицы долбили колокола. Отправляла брату сообщение в Москву, я все никак не могла собраться приехать, брала поднос с чаем и любимым печеньем Игоря.

Секс с Игорем — дурной сон. Мы в мареве, на матрасе два с половиной. За нами строго следил Ефрем Сирин. Туман вокруг сгущался, в его клубах я видела море с дельфинами, кафе с верандой и сиренью. Я считала фрикции, присоединялась к его удовольствию. Мое тело под ним, на нем, сбоку от него. Тряслись и сминались сиськи, бедра раздвигались, дрожал живот с продольной полосой посередине. Каждый раз я цеплялась за полосу, тянула за нее, вспоминала: у людей билатеральная симметрия. Разрежешь по линии, получишь две неидеальные, похожие половины.
Мое детородное, женское тело на черном фоне порносайта и комментарии внизу: «Ебабельная, я бы вдул».

У него учащалось дыхание, расширялись зрачки, член твердел. Я улыбалась: все не зря. Командовала телу двигаться, красиво изгибаться. По щекам текли слезы.

Стоны похожи на всхлипы и наоборот. Между ног у меня было мокро. Хотелось спать, или я вспоминала систематику, а соски стояли, смазка выделялась. Я видела наши тела сверху и сбоку, со стороны красного угла. Чем дольше это происходило, тем я была дальше, а угол страннее. Только руны с любого ракурса выглядели правильно.

Иногда наступал оргазм.

***
В сумку что-то перекусить и пачку чая с химозным клубничным ароматизатором. Его подарили на работе, жалко оставлять, Кире он тоже понравился. Я шнурую ботинки, пальцы подводят, и петелька не ложится одна в другую, не затягивается в бантик. Соображаю отложить амулет. Поворачивается ручка. Дверь беззвучно открывается вовнутрь, Игорь смазал петли.

— Привет, — вешает куртку на крючок, — познакомишь?
— Ей уже пора.

Кира застегивает пальто на все пуговицы сверху вниз, отряхивает туфли от невидимых пылинок.

— А ты куда? — он усмехается, или тени и мои страхи так ложатся на лицо, засовывает руку в карман.

Я швыряюсь первым попавшимся. Амулет врезается в стену слева от его головы, меня не учили защищаться. Кидаю подвернувшийся сапог вслед. У Игоря мучительно медленно двигаются губы, что именно он говорит, я не слышу. Кровь барабанит по сосудам, птицы чирикают на улице. В какофонии фоновых звуков хватаю вещи, выбегаю за Кирой на улицу. До города не могу сфокусировать взгляд, фронтальное зрение переключилось на периферическое, продвигаюсь на ощупь и с помощью.
Десять пропущенных. Два от Игоря, восемь от мамы. Сообщения от нее: «Где ты? Перезвони». Через пять минут: «Я буду молиться о вашем семейном счастье». Еще четверть часа: «Маш, так не делают, мне перед ним стыдно».

Лебеди прилетели зимовать. У них огненные хвосты в свете закатного солнца и грязновато-желтые головы. Сидим с Кирой на еще теплых ступеньках набережной. Она рассказывает что-то про Версаль. Я смотрю на мир через дырку от творожного кольца.

— С едой играть плохо.
— А твоя Мария-Антуанетта так не думала, — я рада, что знаю хоть что-то из истории Франции.
— Она не это говорила, — Кира цокает языком, отбирает кольцо.

Провожаю ее до общежития. Это серая пятиэтажка с грязными окнами. Пахнет куревом, гнилыми водорослями с йодом сильнее, чем у моря. Целую ее руку. И я ни слова не знаю по-французски, чтобы сказать ей на прощание, остаюсь в темноте одна. Через три часа поезд до Москвы. Брат готов меня встретить.

Я ввожу палец в ее влагалище. Рот наполняется слюной, и голова идет кругом, хочется смеяться, петь дифирамбы. На самом деле мне плевать на нее, я ее едва знаю. Есть я в нежном, горячем, и детский, тупой восторг. Поднимаю голову на раскиданные по подушке волосы, закатанные глаза, целую колени с белыми нитками растяжек. Кира понимает, что у нее между ног вход в рай?

Отрываюсь, она кивает: все. Падаю рядом. Воздух плывет. Оборачиваюсь на Киру, задыхаюсь. Тянусь к тумбочке, нахожу стеклянный многоугольник на бархатном шнурке. В темноте не видно, что он весь изрисован черными значками. Амулет нагревается на два-три градуса, но я научилась различать нюансы.

— Надо уходить.

У Киры в уголках губ две ямки похожи на пирсинг, только это от природы. Не удерживаюсь, трогаю. Кира хмурит брови:

— D'accord. Всегда мечтала увести женщину из семьи.

Она несет рюкзак, я сумку с самым необходимым и амулет, он еще может пригодиться. Мы оставляем спальню с закрытыми картоном окнами, с разрисованными деревянными стенами, моей коллекцией игрушечной посуды, иконой Ефрема Сирина в красном углу.

***
По воскресеньям, после церковной службы мы ходили в кафе «Молочное». Мама спрашивала, что я буду. Я задумывалась, младший брат уже тянул маму за юбку. Я бормотала про булку с маком и щавелевый суп, оставалась сторожить вещи. Вне зависимости от того, что я просила, мама всегда приносила творожное кольцо. Оно было непонятное не творожное и не кольцо. Твердое, заварное тесто оранжевого цвета, жирная, белая масса внутри.

Младший брат пытался пить два молочных коктейля одновременно из двух трубочек, мама бегала за ними отдельно и просила, чтобы они были разного цвета. Что-то по физике не сходилось, он заливал стол. Мама топила салфетки в луже.

— В мужчинах больше творческого начала, — сказала мама.
— А женщины?

Мама морщила, обтянутый тонкой кожей, лоб:


— Главное, ты должна понимать, мужчины любят, когда ими восхищаются. С ними надо повнимательней, поласковей.

— Мам, а помнишь, вы отправляли меня с дядей Игорем и Викой в горы?

Воспоминания у меня об этом были смутные: красные пещеры, холод по ночам, много цепкого вьюна на деревьях, на траве и игры с Викой в радиоведущих. Мы пересказывали анекдоты, придумали рекламу прозрачного женского белья. Игру забросили сразу после поездки.

— Да.

Мама долго копалась, вытащила из сумки четки:

— И что?

Пальцы ритмично перебирали шарики, проталкивали их по нитке в ладонь дальше. Я попыталась поймать мысль:

— Он страненький, — от духоты клонило в сон, я сделала над собой еще усилие, — Он поцеловал мою пятку.

Брат допил коктейли и ковырялся в носу.
— Маш, он верит, что может управлять облаками. Викиному дяде двадцать лет, остепенится еще, — сказала мама.
— Он колдун? — брат.
— Злой и страшный, — мама сделала смешное лицо.
Мы поняли, что она шутит, и засмеялись. Не бывает колдунов.

— А когда вы жили в горах, какая была погода?
— На второй день пошли дожди и не проходили.
— Волшебник, недоучка, — сказал брат.

И мне стало жалко Игоря. Может, зря я его пнула в нос. В сущности, ничего плохого он не сделал.


Дальше по программе было море. Мама просила у продавщицы тряпку для стола. Мы с братом относили поднос, на ходу играли в словесную игру. Придумывали, какими сверхъестественными силами хотели бы обладать: я путешествовать во времени, он, быть быстрее скорости света.

— Тогда можно и во времени, и между измерениями, и никогда не опаздывать.

После кольца хотелось пить, мы заходили в храм за святой водой. Я закручивала на ходу пакет с булками, била себя по ногам.

***
На винтовой лестнице тапочек соскальзывает и летит вниз. Я держусь за перила, колени подгибаются, еще и Кира дергает за рукав и тычет пальцем в окно.
Амулет начал обжигать, оставил мне розоватый след на ладони. Я его перевесила на шнурке на запястье. Значит, Игорь уже близко, и я боюсь узнать, на что показывает Кира.
Пушистая, рыжая кошка с белым пятном вокруг носа. Она пересекает участок, перескакивает гору досок с гвоздями, старый холодильник, ныряет под забор. Мы продолжаем спуск.