***
Игорь встречал меня на станции, брал пакеты, я делала вид, что слушаю, какое сооружение он построил в Майнкрафте, крестилась у сельской церкви. Он поджимал губы, продолжал рассказ. Булочная у станции, домики из песчаника блеклые и нежные, чужой сад с абрикосами. Наконец, дом. Два этажа, облупленная желтая краска, не похоже на дом злого волшебника из сказок, но Игорь называл себя чародеем.

Я пинком открывала заевшие ворота, прокладывала путь через заваленный строительным мусором двор. Игорь хотел обниматься, лез под руку, мешал прибираться, в отместку начинала спрашивать, почему он не помыл посуду или не вынес мусор. Тогда он сдавался, уходил мастерить очередной амулет или играть. С улицы долбили колокола. Отправляла брату сообщение в Москву, я все никак не могла собраться приехать, брала поднос с чаем и любимым печеньем Игоря.

Секс с Игорем — дурной сон. Мы в мареве, на матрасе два с половиной. За нами строго следил Ефрем Сирин. Туман вокруг сгущался, в его клубах я видела море с дельфинами, кафе с верандой и сиренью. Я считала фрикции, присоединялась к его удовольствию. Мое тело под ним, на нем, сбоку от него. Тряслись и сминались сиськи, бедра раздвигались, дрожал живот с продольной полосой посередине. Каждый раз я цеплялась за полосу, тянула за нее, вспоминала: у людей билатеральная симметрия. Разрежешь по линии, получишь две неидеальные, похожие половины.
Мое детородное, женское тело на черном фоне порносайта и комментарии внизу: «Ебабельная, я бы вдул».

У него учащалось дыхание, расширялись зрачки, член твердел. Я улыбалась: все не зря. Командовала телу двигаться, красиво изгибаться. По щекам текли слезы.

Стоны похожи на всхлипы и наоборот. Между ног у меня было мокро. Хотелось спать, или я вспоминала систематику, а соски стояли, смазка выделялась. Я видела наши тела сверху и сбоку, со стороны красного угла. Чем дольше это происходило, тем я была дальше, а угол страннее. Только руны с любого ракурса выглядели правильно.

Иногда наступал оргазм.

***
В сумку что-то перекусить и пачку чая с химозным клубничным ароматизатором. Его подарили на работе, жалко оставлять, Кире он тоже понравился. Я шнурую ботинки, пальцы подводят, и петелька не ложится одна в другую, не затягивается в бантик. Соображаю отложить амулет. Поворачивается ручка. Дверь беззвучно открывается вовнутрь, Игорь смазал петли.

— Привет, — вешает куртку на крючок, — познакомишь?
— Ей уже пора.

Кира застегивает пальто на все пуговицы сверху вниз, отряхивает туфли от невидимых пылинок.

— А ты куда? — он усмехается, или тени и мои страхи так ложатся на лицо, засовывает руку в карман.

Я швыряюсь первым попавшимся. Амулет врезается в стену слева от его головы, меня не учили защищаться. Кидаю подвернувшийся сапог вслед. У Игоря мучительно медленно двигаются губы, что именно он говорит, я не слышу. Кровь барабанит по сосудам, птицы чирикают на улице. В какофонии фоновых звуков хватаю вещи, выбегаю за Кирой на улицу. До города не могу сфокусировать взгляд, фронтальное зрение переключилось на периферическое, продвигаюсь на ощупь и с помощью.
Десять пропущенных. Два от Игоря, восемь от мамы. Сообщения от нее: «Где ты? Перезвони». Через пять минут: «Я буду молиться о вашем семейном счастье». Еще четверть часа: «Маш, так не делают, мне перед ним стыдно».

Лебеди прилетели зимовать. У них огненные хвосты в свете закатного солнца и грязновато-желтые головы. Сидим с Кирой на еще теплых ступеньках набережной. Она рассказывает что-то про Версаль. Я смотрю на мир через дырку от творожного кольца.

— С едой играть плохо.
— А твоя Мария-Антуанетта так не думала, — я рада, что знаю хоть что-то из истории Франции.
— Она не это говорила, — Кира цокает языком, отбирает кольцо.

Провожаю ее до общежития. Это серая пятиэтажка с грязными окнами. Пахнет куревом, гнилыми водорослями с йодом сильнее, чем у моря. Целую ее руку. И я ни слова не знаю по-французски, чтобы сказать ей на прощание, остаюсь в темноте одна. Через три часа поезд до Москвы. Брат готов меня встретить.