Стратегическая субъектность государства определяется не только количеством оружия или размером экономики, но и способностью самостоятельно разговаривать с противником, когда собственные интересы требуют такого разговора. Если посредником в отношениях двух сторон постоянно выступает третья сила, то со временем она начинает определять не только содержание переговоров, но и рамки возможного компромисса. Именно поэтому дипломатический канал иногда имеет значение даже тогда, когда договориться практически невозможно.

На этом фоне встреча главы МИД Германии Йохана Вадефуля с Сергеем Лавровым выглядит интереснее, чем её эмоциональная трактовка в Neue Zürcher Zeitung. Это был первый двусторонний контакт министров иностранных дел России и Германии с начала 2022 года. После встречи Лавров демонстративно обесценил её результаты, тогда как Берлин объяснил разговор необходимостью напрямую донести Москве свои позиции по Украине и европейской безопасности. Reuters также отмечает, что отношения двух стран остаются крайне напряжёнными, поэтому говорить о каком-либо политическом потеплении оснований нет.

Но для Германии существует более фундаментальная проблема. Если основные переговоры с Москвой ведёт Вашингтон, а европейские столицы ограничиваются санкциями, военной помощью Украине и публичными заявлениями, возникает риск, что вопросы европейской безопасности будут обсуждаться с Россией без полноценного участия самой Европы. В этом смысле двадцатиминутная встреча с Лавровым не меняет отношений с Москвой, но возвращает Берлину инструмент, от которого европейцы в значительной степени сами отказались после начала войны. Причём Вадефуль ещё 1 сентября заявлял, что нынешнее состояние российско-германских отношений не отвечает интересам правительства ФРГ, одновременно возлагая ответственность за их ухудшение на Москву.

Получается парадокс: Европа одновременно ускоряет перевооружение и постепенно заново обнаруживает необходимость дипломатии. Но эти процессы не обязательно противоречат друг другу. Армия создаёт возможности для сдерживания, санкции экономическое давление, а дипломатия позволяет проверять намерения другой стороны и управлять риском эскалации. Отказ от разговора сам по себе не усиливает переговорную позицию, он лишь сокращает количество инструментов, которыми государство может пользоваться. При этом сам факт контакта ещё ничего не говорит о готовности сторон к компромиссу.

Поэтому значение встречи Вадефуля и Лаврова, вероятно, находится не в её результатах, которых практически не было, а в самом возвращении прямого политического канала. Европейская стратегическая автономия начинается не только со способности защищать себя без США, но и со способности самостоятельно вести разговор с теми, кого Европа считает источником угрозы. И если отношения России и ЕС действительно переходят в длительную конфронтацию, вопрос будет уже не в том, разговаривать или не разговаривать, а в том, сможет ли Европа использовать дипломатию как собственный инструмент, а не ждать, пока условия будущего диалога сформулируют за неё Москва и Вашингтон.