После окончания холодной войны значительная часть Европы привыкла жить в системе, где электричество, интернет, банковские платежи, транспорт и государственные службы воспринимались почти как естественная среда, то, что просто должно работать. Сегодня меняется не столько вероятность конкретной войны, сколько само отношение государства к надежности этой повседневной инфраструктуры. Европейцев постепенно возвращают к мысли, что кризис может на несколько суток нарушить привычный порядок и в первые часы человеку придется рассчитывать не только на государство, но и на собственный запас устойчивости.

Именно поэтому материал Financial Times о Нидерландах интереснее читать не как историю о подготовке Европы к войне с Россией, а как возвращение гражданской обороны в обычную государственную политику. Голландские власти рекомендуют населению иметь запас воды, еды, лекарств, наличных, батареек и автономных средств связи минимум на 72 часа. На уровне ЕС эта логика уже закреплена в Preparedness Union Strategy: Брюссель прямо предлагает добиваться способности населения самостоятельно функционировать минимум трое суток и строить систему безопасности по принципу whole of society с участием государства, бизнеса и самих граждан.

Российская угроза при этом является важной частью этой трансформации, но не объясняет ее целиком. Голландские AIVD и MIVD действительно говорят об усилении российских гибридных операций: кибератаках, диверсионной активности, разведке и других действиях в так называемой серой зоне. Одновременно сами спецслужбы делают принципиальную оговорку: подготовка России к возможной конфронтации не означает, что Москва уже приняла решение начать большую войну с НАТО. Поэтому европейская модель строится шире: на готовности не только к военному сценарию, но и к авариям, кибератакам, отключениям энергии, стихийным бедствиям и разрушению связи.

Получается довольно фундаментальный сдвиг. В прежней модели задачей государства было максимально не допустить кризис. В новой оно все чаще исходит из того, что некоторые сбои предотвратить невозможно, поэтому общество должно уметь продолжать функционировать внутри них. Отсюда сирены, автономные приложения, резервные каналы связи, домашние запасы и регулярные учения. Это не обязательно милитаризация общества в прямом смысле. Скорее Европа постепенно заимствует североевропейскую философию устойчивости: важен не только вопрос, сможет ли противник или катастрофа вывести систему из строя, но и то, как быстро она продолжит работать после первого удара.

Поэтому выражение FT о жизни «между войной и миром» стоит воспринимать шире геополитики. Европа выходит из эпохи, когда комфортная инфраструктура воспринималась как гарантия, и входит в эпоху, когда ее надежность снова становится предметом личной и государственной ответственности. Для граждан это означает запас воды и powerbank, для бизнеса резервные системы, для государства дублирование критической инфраструктуры. Самое существенное изменение происходит даже не в бункерах или сиренах, а в мышлении: безопасность теперь определяется не обещанием, что ничего не случится, а способностью общества продолжать жить, когда что-то все-таки случилось.