В Москве состоялась премьера «Вишневого сада» в театре «Модерн». Своими впечатлениями со СМИ2 поделилась блогер и театральный критик СМИ2 Екатерина Гуркина
Не прийти на премьеру после открытой репетиции «Вишневого сада», которую посетила, я просто не могла: ведь великолепный Грымов пообещал, что в финале «пара человек повесится». В ожидании кровавой расправы я рассматриваю публику, весьма нетипичную для второй премьеры. Обычно на первых трех-четырех спектаклях полно селебрити, а тут публика самая что ни на есть зрительская: процентов на семьдесят — хорошо и дорого одетые интеллигенты старше тридцати пяти.
Кроме пары повешенных, я не жду от «Вишневого сада» сюрпризов. Что может быть нового в грымовском саду? Он же предупредил, что текст автора сохранен почти полностью. Так что, думаю я, сад продадут Лопахину, Фирса забудут в доме, Раневская все та же глуповатая манерная барынька. Тоска. И только обещанные трупы персонажей бередят мое воображение.
На этом месте вы, дорогие читатели, очевидно, ждете глубокого театроведческого анализа по итогам просмотра? А его не будет.
Потому что три с лишним часа пролетели незаметно, и я даже не помню антракт.
Потому что декорации ослепляют своей чуточку восточной красотой. Я давно не видела такого уникального сочетания цветов, красок, тьмы, света, снега (а может, жемчуга?), падающего на заднике сцены. Потому что музыку для спектакля из классики помогала подбирать Гнесинка, а все остальное написал сам Грымов (в программке указано, что он в ответе за музыкальное оформление). Потому что я еще ни разу не плакала ни на одном из садов, а тут заплакала, когда капли кроваво-красной луны падали на оставленного Фирса.
И хотя в дискуссии Юрий Вячеславович не согласился со мной, что этот «Вишневый сад» — триллер как он есть, но мое зрительское восприятие такое.
Сам сад — искривленные голые деревья, вздымающие корявые ветви-пальцы вверх в последней молитве. В черно-синей темноте белеет роскошное платье Раневской, сверкающее и одинокое. Лопахин слишком молод и слишком весел, оттого не ожидаешь от него истинного трагизма. Но трагизм приходит, и свой монолог после покупки сада Ермолай произносит в движении, лихо перелезая через кресла по рядам — от первого до последнего.
Сад продали, но был ли он? Была ли эта прекрасная барская жизнь вообще, или обитатели поместья встретились уже в потустороннем мире?
— Это не триллер, это трагедия, — спорит со мной Грымов. Не соглашаться с ним уже становится моей странной привычкой, но тут я не настаиваю. И если Юрий Вячеславович настаивает на том, что он — Раневская, то я не могу соотнести себя с кем-то из героев сегодня.
Когда мы влюблены в недостойного и равнодушны к ближнему — мы Раневская.
Когда мы одержимы жаждой мести — мы Лопахин.
Когда нам не хватает родительской любви — мы Варя.
Когда нас бросают — мы Фирс.
— Юрий Вячеславович, вы обещали, что пара человек повесится, кого вы пощадили? — спросила я Грымова после спектакля.
— В следующий раз, когда я буду неаккуратно высказываться, предупрежу, что это шутка, — улыбнулся Грымов, — он вообще имел в виду зрителей, а не персонажей пьесы.
Обязательно приду еще раз. Когда в этом саду распустятся цветы или завянут окончательно. Даже вторая премьера отличалась от первой: «Вам сегодня повезло — мы сократили материал на 28 минут», — сообщил Грымов зрителям.
Уходя, я спросила гардеробщицу:
— А он всегда устраивает такие встречи после премьеры? Общительный Юрий Вячеславович у вас.
— Да, — с гордостью молвила женщина. — Общительный. Приходите к нам еще!
А как не прийти, если уже анонсирована постановка «Семнадцати мгновений весны»?
Да и вообще, в этот театр обязательно надо возвращаться. Потому что не везде театрами руководят общительные гении.
Фото: Полина Капица