Если бы у меня была парочка лишних жизней, одну из них я точно провёл бы в Екатеринбурге.

По родству вроде должен топить за соседнюю Пермь — но, по закону белой зависти, лучшая столица мира обитает не под самым носом или в сердце, а где-то на стороне. Культурный всплеск Перми, как и Тулы, пришедшийся на 2010-е, оказался сезонным, сродни выездному цирку, который постоял пару лет, погорел и уехал, а люди остались жить свою прозаичную жизнь (правда, побывай я хоть раз на до сих пор идущем Дягилевском фестивале, возможно, про пермскую движуху такого бы не говорил). И так же как, на правах многолетнего обитателя Тулы, я всегда завидовал соседней Москве, на правах паспортного пермяка почтенно преклоняюсь перед Екабэ.

Ну, правда ведь, где вы ещё такой инкубатор неземных удовольствий найдёте, причём на совершенно разный вкус? Не берём даже старцев типа Бутусова-Кормильцева или братьев Самойловых, фиг бы с ними, зайдём в двадцать первый век — тут тебе и роскошная Катя Павлова, и «Городок чекистов», закрывший временной зазор между Борисом Рыжим и зумерской песней, и Ситников с друганами и безумными проектами, и вечно молодой-вечно пьяный... нет, какой Бобунец, вы что — я, конечно, про театрального режиссёра Коляду.

Пётр Полещук весной вопрошал, кто вас заводит-то тут в российской музыке? Хочется ответить, что никто — но это если сейчас пытаться выяснить; сейчас такое время пуританское, что возбудит даже чуть открытое плечо (я метафорически, конечно: имею в виду хоть какое-то проявление хоть какой-то смелости, которое в другой эпохе было бы будничным) — но, если оглядеться чуть по сторонам и назад, можно кое-что припомнить. Например, сказать себе, насколько сильно мы недооценивали Олега Ягодина. Он как раз у Коляды тридцать лет в спектаклях играет, а ещё примерно столько же играет в музыку, где в порядке не только звук, но и, так сказать, образ.

Равнодушие к ягодинской группе «Курара» стоило мне примерно полутора межполовых дружб и легкомысленного отношения к жизни, вместо которого обрастаешь снобством: бубнящий актёр что-то читать пытается, не выходя из стереотипа о рефлексирующем интеллигенте, попутно успевает и выпить, и усмехнуться над фактом, что пьёт, и лоб рукавом утереть, устало снимая накинутый на водолазку пиджак. Законно ли насаждение беззащитным студент(к)ам литературных стандартов брежневского застоя? Но то, конечно, махровое восприятие — если вы этого человека на сцене видели, он если что и снимает, то не только пиджак, но и рубаху, оставаясь в оголённом состоянии по пояс. Впрочем, это лишь одна из причин (точнее, даже следствий), по которым Ягодин, конечно, так любопытен для сцены огромной страны, затерявшейся в дебрях самой себя.

В поисках фронтмена, идеального для просторов Необъятной, следопыты, кажется, нехило так промазали, тренируя свой глазомер то на Питере, то на Москве, то на несуществующем Новокузнецке (несуществующем в том смысле, что из других точек он доступен лишь в пересказе Николая Комягина). А искать нужно было флегматика: по этой причине номер один у меня Леонид Фёдоров — сильно чувствующий музыку и слово технарь, который по чистому стечению обстоятельств нашарил стиль, достаточно отстранённый, чтобы не привлекать к себе особого внимания (даже Джонни Гринвуд уже не может так спокойно кататься на концерты в Израиль), но чтобы вирус его харизмы медленно так распылялся по местному околоподполью. В 1990-х на концертах, к слову, любил голое плечо повыставлять: вроде бы случайно, а вроде и знает себе цену человек, выставляя на торги не больше, чем нужно для восторга публики.