порисовала якоба и михаила, пока переживала очередной тревожный выхлоп — и о работе, и о строящемся доме, и о деньгах, и снова о работе, где я и историк, и фотограф, и пограничник, и даже на баяне играю. но вместо трагической иллюстрации с прорисовкой узоров, которая гиперфиксирует меня и приглушает внешний мир, самовоспроизвёлся такой почти-скетч. мне кажется, он милый и забавный, с полным беспределом в линиях, ради которого я даже частично изменила собственному стилю. зато в нём есть эмоции, почти как в комиксах, — а ещё мысль, которую я крутила в голове, пока боролась с душевным землетрясением.

эта мысль выбила бы почву из-под ног меня 16-летней. потому что тогда моей религией была кричалка: «зачем вы переносите событие, произошедшее осенью, на весну, зачем у вас герой на пять лет старше исходника, зачем вы делаете сцену, которой точно не было в реальности?» — ну, в общем, всякими разными словами я ругала нехороших сценаристов и режиссёров, чьи исторические фильмы и сериалы были сделаны не по канонам истории.

такая детализированная скрупулёзность коснулась не только байопиков, но и экранизаций. в двенадцать лет я прочитала «гордость и предубеждение» на английском и возвела памятник сериалу 1995 года, где колин ферт сыграл чопорного дарси, а дженнифер эль — гордячку элизабет. меня восхищали пять часов отборного следования джейн остин, строгость в антураже, диалогах и даже антиголливудских физиономиях. а ещё, о боже, я посмотрела сто часов обсуждений с авторами о том, как они добились такой правдивой правды в картинке.

а моя мама любила фильм 2005 года с кирой найтли и мэтью макфэдьеном и никогда не осуждала мою воительность — хотя я очень громко вопила, что она ничего не понимает, авторы накосячили во всём, до чего дотянулись, и соответствия эпохе там нет. но потом я выросла, прожила, пережила, посочиняла книжки, поснимала первые фильмы и стала смотреть иначе. весь этот творческий дискурс провёл во мне черту, по одну сторону которой остался исследователь (каким я хотела быть), а по другую поселился автор (каким я хотела стать) во всём многообразии этого слова.

я полюбила фильм 2005 года с нежной кирой и трогательным мэтью — за все его несовершенства, разнокалиберную музыку, плотные монтажные склейки, актёров с неподходящими лицами, а ещё за авторство, вдыхающее жизнь. и можно как угодно относиться к этой версии (я знаю массу поклонников и ненавистников), но, став старше, я увидела в ней главное: она дышит и остаётся живой в каждой своей секунде. сериал 1995 года всё так же прекрасен — как то моё начало, с которого я научилась замечать детали. но он прекрасен как фотография вкуснейшей булочки шу. а фильм 2005 года — вкуснейшая булочка шу на тарелке, от которой можно откусить.

с изменением мировоззрения я изменила и отношение к истории. мне экстатически нравится, когда в байопиках про XIX век у народа правильные сапоги, украшения и кудряшки не как после химзавивки. но это ничего не стоит, если герои там — памфлеты и панегирики, вынужденно проживающие то, что мы и так знаем по их биографиям. я думаю, простительно событие, перенесённое с осени на весну, герой на пять лет старше исходника и сцена, которой не было в реальности. простительно, когда эти условности улучшают восприятие зрителя и помогают ему поверить в тех, кого он никогда не встретит.

положа руку на сердце, мы смотрим исторические фильмы ради жизни людей, а не ради персонажей в красивых декорациях и битвы комментаторов о том, какой там в кадре стул — 1750-го или 1760-го года.

самое сложное, впрочем, — баланс. ведь «сделать исторического героя современным» и «сделать исторического героя живым» вообще не одно и то же. и стул для 18 века желательно не брать из 19, но какая уже будет разница, если перед камерой — актёр, произносящий написанный текст. картинка может быть самой правильной и достоверной, но укусить её не захочется.