Почва, аскеза, анархия

Такой выбор, конечно, требует пояснения. Советскую философию, имея под ней в виду прежде всего истмат и диамат, мне трудно назвать собственно русской философией в строгом смысле.

Она формировалась внутри советской среды, где Россия была только одной из союзных республик.

Возможно, по историческому итогу именно Россия и окажется главным наследником этой традиции, поскольку остальные бывшие части Союза в значительной степени от нее отказались.

Но это вопрос актуального процесса, об этом пока рано говорить.

Однако это еще не делает диамат русской философией по происхождению.

Не думаю, что кто-то станет спорить с тем, что Владимир Ленин, принесший ее, был довольно строгим марксистом, отличавшимся от Маркса, ну и немножко от Энгельса, только тем, что был гораздо ортодоксальнее основателя.

Геополитика подходит еще меньше. Ее ядро связано прежде всего с английскими и немецкими авторами.

Русская линия в ней объемна лишь на первый взгляд, если смотреть из сегодняшнего дня, но сама дисциплина сложилась не здесь.

Самая русская ее часть, евразийство, самой же геополитикой была исторгнута из себя как слишком внутреннее, слишком неустойчивое и слишком привязанное к собственному месту.

На этом фоне анархизм действительно выглядит особым случаем. Когда читаешь Кропоткина и всерьез продумываешь его положения, трудно не заметить, что он не сводится ни к Прудону, ни к Сен-Симону.

Он вступает с ними в разговор, пользуется уже существующим языком, но при этом сильно его трансформирует и доводит до новой высоты. Что важно, он отвечает на собственно русские проблемы и надежды.

Это касается и общины, и взаимопомощи, и недоверия как друг к другу, так и к централизации, и подозрения к академическому знанию как к форме омертвления живой мысли.

Вполне возможно, что, по-кропоткински, спонтанное сопротивление академизму, часто связанное с затяжными депрессиями у самих нас, столь благоприятное русской почве, выражает именно анархическое начало.

В конечном счете именно здесь русская мысль доходит до предела.

Она не просто сомневается в своем существовании, как один философ у камина. Русская философия радикально картезианская за счет коллективистского вопрошания: а существуем ли мы все?

Декарт смущался того, что за постановку вопроса о своем персональном существовании его можно поставить рядом с безумцем.

В русской же философии, деятельности довольно анекдотической, один философ подходит к другому и спрашивает:

— Такое дело, нас с тобой не существует, русской философии не существует. Что думаешь?
— Слушай, интересная мысль. А давай издадим про это Pro et Contra!
— А давай!

По мне, русская философия — это не мессианская полнота, не самодовольная всеотзывчивость, не геополитическая широта, а способность предельно отрицать себя и из этого отрицания еще пытаться мыслить. При этом не сильно обременяя себя вопросом, ради чего собственно мыслишь.

Кстати говоря, тот, кто скажет, что все наши беды от этого, наверняка окажется прав.

Но что же, что же делать с этим, русская философия? Исправно ли мы тебе служим?

Не дает ответа.