ОД: Шифр для меня связан с желанием разгадать мир, обнаружить в нём скрытый слой. Этим занимается наука, когда делает видимым невидимое — молекулы, атомы, процессы, недоступные непосредственному восприятию. Но похожим образом работают и филология, семиотика, герменевтика, когда ищут скрытые значения и собирают рассеянные смыслы. Я говорю о шифре потому, что дух машины делает мир не до конца прозрачным. За видимой поверхностью всегда стоят процессы, которые не даны напрямую. Мы как будто создали художественное произведение, которое бесконечно пишет само себя и одновременно утаивает себя от человека, оставляя пространство для интерпретации. А интерпретация возвращает нас к желаниям, к описанию текущего момента, к событийной истине, которая значима не вообще, а в конкретной ситуации — политической, эстетической, городской. Поэтому для меня так важны мотивы света, явленности, манифестации. Я и лексику подбирал с учётом того, чтобы иногда специально обыгрывать подсвеченность, проявленность, вспышку присутствия. Техника может быть предельно яркой и в то же время затмевающей. Она высвечивает объект и одновременно скрывает процессы, благодаря которым этот объект вообще стал видимым. Как в сцене с Кеем и Джой из «Бегущего по лезвию»: весь мир героя стягивается к хрупкому световому образу, который может исчезнуть от одного нажатия кнопки или от перебоя в электропитании, а всё остальное — дождь, туман, тяжесть города — растворяется в этом обещающем надежду свечении.
АБ: Да, это очень поэтично. Не случайно книга заканчивается словами о поэзии, которая «существует в границах безграничного усилия быть, принимая собственную конечность». Очень много тем здесь ещё остаётся незатронутыми. И ты снова возвращаешься к мотиву света — к тому, что одновременно проявляет и скрывает, обещает присутствие и тут же отступает. Кажется, это и есть один из самых точных финальных образов книги.