«Все потребности человека настолько пресыщаются преходящими вещами в случае их избытка, что последние вызывают в нём отвращение, исключая одну только жажду знаний, которая никому не досаждает. Желание многое знать и через это постигнуть истинную сущность всех вещей заложено в нас от природы».

Эти слова Альбрехта Дюрера звучат почти как автопортрет его ума.
Дослушала курс искусствоведа Светланы Мурашкиной «Альбрехт Дюрер: универсальный гений» на Arzamas, и отчетливо поняла, что Дюрер мне очень близок: этот человек действительно никогда не «пресыщался» миром и пытался его каким то образом вместить в доступные к тому моменту системы координат. Его жажда знаний распространялась на всё: от математических законов перспективы и идеальных пропорций человеческого тела до устройства крыла сизоворонки или фактуры заячьей шерсти. Но, пожалуй, самой интригующей и пронзительной гранью этой жажды знаний становится то, как Дюрер обращал свой исследовательский взор на самого себя — не только как на творца, но и как на биологический объект, подверженный старению и страданиям.

В истории искусства и медицины есть артефакт, который объединяет эти ипостаси — небольшой рисунок пером и акварелью, известный как «Больной Дюрер» (ок. 1512–1521). На нем художник изображает себя обнаженным до пояса, указывая пальцем на область левого подреберья. Подпись гласит: «Там, где жёлтое пятно и куда я указываю пальцем, там у меня болит». В современной медицине, благодаря статье Г. Д. Шотта в British Medical Journal, эта работа получила признание как один из первых в истории «прототипов карты боли».

Этот рисунок неизбежно отсылает нас к одному из самых драматичных эпизодов его биографии — длительному путешествию в Нидерланды в 1520–1521 годах. В своем дневнике Дюрер подробно фиксировал не только восторги от встречи с работами нидерландских мастеров, но и симптомы настигшего его недуга. В апреле 1521 года он пишет о внезапной лихорадке, резкой слабости, приступах тошноты и изнуряющей головной боли. Болезнь настигла его в Зеландии — прибрежной, болотистой области, изрезанной каналами и эстуариями. Сам Дюрер называл это состояние «странной болезнью», с которой он никогда прежде не сталкивался и которая, по его словам, «осталась с ним навсегда».

Современные исследователи часто выдвигают гипотезу о малярии. В XVI веке Нидерланды, с их стоячей водой, были идеальной средой для размножения комаров рода Anopheles, переносящих так называемую «болотную лихорадку». Периодичность приступов характерна для умеренных форм малярии (например, вызванной Plasmodium vivax). В пользу этой версии говорит и локализация боли на рисунке: малярия часто сопровождается спленомегалией — патологическим увеличением селезенки, капсула которой при растяжении дает ощущение тяжести или тупой боли в левом подреберье.

Однако, подходя к этому с «медицинской честностью», мы должны признать, что сама ткань селезенки лишена болевых рецепторов, поэтому художник указывал скорее на зону дискомфорта, а не на конкретный орган в его анатомическом понимании. Та же область могла болеть из-за сухого плеврита или перикардита, которые также могут давать отраженные боли под ребрами и сопровождаться лихорадкой. Мы не можем исключить и заболевания желудочно-кишечного тракта, и даже межреберную невралгию. Отсутствие данных о кашле, одышке или специфических изменениях пульса оставляет нам лишь поле для догадок, превращая рисунок в своего рода медицинское уравнение с множеством неизвестных.

Дюрер ушел из жизни 6 апреля 1528 года в родном Нюрнберге в возрасте 56 лет. Традиционно считается, что его организм был окончательно подточен той самой «нидерландской болезнью», хронические последствия которой преследовали его последние годы.

Но мне близко еще и то, что он документирует свое страдание с тем же исследовательским азартом, с каким он описывал законы красоты.