ДЕНЬ 19-20 — НОВЫЙ ФЕРЗЬ
Из чистых побуждений делается всё собственноручно и иначе Петр и подумать не смел. И сейчас он вертит в руках ферзь или то, что в идеале должно стать ферзём, но пока напоминает забитого слона.
...Землю укутывает одеяло снега, белого и чистого, и замирает вокруг всё, и думается Петру, что немногим отличаются во время зимы звери и люди: что одни, что другие отращивают новые шубки и запираются в своих норках... Тарбаганчики опушились, но упрыгали в почву, ожидая весны, наверх выползая по крайней необходимости, жители надели побольше слоёв одежды и заведомо начали готовиться к череде праздников. Пусть праздники дело частично незаконное, но Горхонским людям закон не писан, лишь бы твирин лился рекой и на лицах светились улыбки, а не фингалы от случайных пробежек по ночному городу.
Декабрь стучится в окна и оседает на них узорами красочными.
Окна мансарды забиты досками и занавешены одеялами, пусть это не сильно помогает... Но узоры действительно красивые.
Трясётся от мороза, пробирающегося ледяными пальцами своими под пальто, фигура скрюченная, шмыгающая носом и вырезающая по дереву небольшим ножичком. Заноза впивается прямо в большой палец, дерево стружкой летит на пол, и всё это сопровождается громким и хриплым кашлем.
Петр не любит зиму. Этому есть множество причин, но основная – скотский, собачий холод, при котором в мансарде невозможно сидеть без дополнительных слоёв одежды, потому что температура в помещении, даже забитом наглухо, отличается от улицы разве что на пару-тройку градусов. Адский холод. Девятый круг ада по Данте, а посреди ледяного озера дрожащий ком из тряпок и кожи, дышащий ртом, потому что нос нещадно забит.
Перед ним ряд шахматных фигур, собранных на доске, покрытой лаком и блестящей под лампой. Конь к конёчку, ладья к ладье, все пусть и неидеальные пока, не отполированные до блеска и даже непокрашенные, зато от чистого сердца. Работа руками – это всегда от чистого сердца, из чистых побуждений делается всё собственноручно и иначе Петр и подумать не смел.
На столе рядом с ним стоит кучка упакованных и не очень коробочек, картин и предметов неопознанных. Творец в процессе. Упаковка подарков на праздник тоже своего рода творчество.
А в руках его – личный его магнум опус. Подарок главному человеку. На каждой из фигурок Петр вырезает инициалы того, кому достанется этот набор, цепляя занозы в уже истасканные-исколотые деревом пальцы и отправляя одну за одной фигурки стоять и ожидать своей наждачной участи, смотрят они в ответ на покрасневшее от мороза лицо то ли с жалостью, то ли с просьбой о пощаде.
Сейчас он вертит в руках ферзь или то, что в идеале должно стать ферзём, но пока напоминает забитого слона. Слон-ферзь стоит на доске рядом с остальными, пока Петр пытается растереть задубевшие руки. Нет, конечно, ему предлагали решить проблему с отоплением и несколько раз, но... Слишком уж привык Стаматин к этому месту, слишком уж легко ему было здесь творить, а в гостях неудобно-неуместно-невдохновляюще и ещё тысячу не-, ставших причинами для того, чтобы сидеть и отмораживать и так некрепкие кости.
Слон-ферзь снова берётся в чуть разогретые руки и через несколько десятков минут, кажется, секунду продлившихся, смотрит на него теперь уж точно Ферзь, отправляется фигура к остальным и смотрит наконец Петр на промежуточный результат.
Красиво, пускай совсем не идеально.