Наверняка вы замечали, что есть люди, которые заявляют о том, что проживали нечто неописуемое. Сциентист или агностик сразу бы в этом усомнились, но здесь и кроется проблема. Такой опыт не описывается не потому, что человек врёт и не переживал его, а потому, что язык для этого вовсе не предназначен. Даже если некто действительно переживал откровение и видел нечто, находящееся за гранью этого мира, он бы всё равно не смог описать это привычными терминами.

Разумеется, сам мистический опыт ещё ничего не доказывает о существовании того, что в нём было пережито. Но верно и обратное: невозможность перевести его в систему логически проверяемых высказываний ничего не доказывает против него. Если подобное содержание действительно лежит за границей выразимого, требовать от него логического доказательства — значит изначально применять к нему неподходящий инструмент.

Здесь как раз стоит снова вспомнить позднего Витгенштейна. Возможно, ошибка заключается уже в самом требовании говорить обо всём одним и тем же способом. Язык не сводится к описанию проверяемых положений вещей. Мы используем его, чтобы молиться, обещать, выражать чувства, рассказывать истории, создавать символы и совершать множество других действий.

Поэтому невозможность выразить мистическое или этическое содержание в форме логически проверяемого утверждения ещё не означает, что язык совершенно бессилен перед ним. Возможно, он не способен описывать подобные вещи, но может указывать на них, выражать их или позволять разделить связанный с ними опыт.

Вероятно, отсюда и берутся такие витиеватые и аллегоричные формулировки в священных писаниях. Они всегда наполнены пространными и путаными пересказами мистического опыта. Проблема не в том, что они ложны. Они попросту неописуемы тем инструментом, который у нас есть. Потому сама дискуссия об определении истинности или ложности этих вещей не имеет смысла.

Об этике и эстетике можно размышлять, но их невозможно доказать так же, как доказывается истинность высказывания о положении вещей. О мистическом можно говорить символом, метафорой, молитвой или рассказом о пережитом, но это ещё не значит, что его содержание можно перевести в систему логически проверяемых утверждений. Возможно, поздний Витгенштейн был прав именно в том, что язык значительно шире, чем представлялось автору «Трактата». Но перед тем, что ускользает от любого способа выражения, остаётся только то, чем философ завершает свой трактат, — молчание.