На этом канале любят думать про буллщит и враждебную эпистемологию, и после двух сезонов коллективных чтений созрело на тему обобщений.

У научпопа и многих книг, которые сейчас точно все объяснят и разложат по полочкам, наблюдается проблема обобщений. Для удобства опишу так — тексты страдают либо от микро-редукции ("как один человек все изменил"), либо от макро-редукции ("у всех носителей какого-то признака общее мышление" или "все поведение — работа неосознанной сексуальности"). Объективная причина в случае научпопа понятна – от оговорок и уточнений книга разбухнет, посыл размоется, станет тяжелее нащупать центральную мысль. Но должен быть разумный предел. Несколько примеров.

Илон Маск – гений.
Насилия становится меньше.
Все проблемы нашей экономики – от недоверия.
Владение животными – проявление неолиберализма.
Сохранять биоразнообразие – правильно.

У Айзексона в ключевом эпизоде книги про Маска проговаривается, что тот не любит шахматы, потому что они «слишком простые». Поэтому интеллектуал всегда резался в Polytopia, из-за чего пропускал важные события. На кону – дни рождения, запуски ракет, сделки, но Илон запирается в спальне и играет в свою игру Эндера, убегая от земной тоски, словно доктор Манхэттен.

Но если поиграть в саму «Политопию», то образ скучающего гения развалится. У убийцы шахмат игровой процесс подтянут прямиком из «Счастливой фермы» и прочих игр для соцсетей. По большей части она проходит себя сама, оптимальная стратегия оскорбительно очевидна. Что-то в этой невысказанной параллели, конечно, есть.

С окружающими Маска людьми у Айзексона примерно также, как с контекстом «Политопии» – негусто; это больше автофикшен на аутсорсе, чем книга о человеке. Формально Айзексон перечисляет людей, с которыми успел поговорить в процессе работы над книгой (и где "низовые" сотрудники?), но в книге просто нет столкновения взглядов. Микро-редукция всего, чем занят Маск, до самой фигуры Маска здесь открывает дорогу к мифотворчеству.

У Пинкера толком не находится определения насилию – лучшее, что можно додумать, вращается вокруг преступлений и войн. Там и с данными, и с понятиями происходят значительные округления ради простой мысли – раньше насилия было больше. Но вне статистики и каких-то квазинаучных анекдотов насилие у Пинкера не связывается с технологией или социологией, за что его справедливо пинала Колбет.

У Аузана работа с источниками и определениями уступила ходульным моделям и общей интуиции на тему людей вообще. Сначала идет разговор о том, что почему-то у русских получаются ракеты (ну вот как-то так выходит, случайно-эмерджентно), а затем все закругляется темой доверия. И все проблемы экономики объясняются словом «культура». И тут тоже много макро-редукции, как и у Пинкера, грубо говоря, есть народ, он мыслит примерно как роевой интеллект. Так же и у Крыловой с объясняющим все слово "неолиберализм".

В общем, у осмысленного нехудожественного текста с какими-то потенциально полезными мыслями есть два вида неточностей. Первые произрастают из попыток создания новой парадигмы мышления о чем-либо; что мы определяем как части системы и по каким закономерностям они взаимодействуют. Здесь есть место противоречиям и исключениям из картины мира, но тут как с любой моделью – идеальных нет, есть рабочие.

Более опасными мне видятся неточности, произрастающие из желания дать простые обобщающие посылы – именно такие тексты создаются с прицелом на внутреннюю непротиворечивость. Если не иметь дополнительных знаний, способных поставить под сомнение тезисы текста, сложно вообще нащупать, а что вообще не так, к каким источникам и методам какой дисциплины стоило обратиться.

А куда более серьезная проблема, исходящая из редукций – трансформация произведенных фактов и предположений из «объясняемого» в «объясняющее» (как с эволюцией в биологии из одного известного примера). В общем, если претендующий на истину текст лишен каких-либо указаний на противоречия или хотя бы упоминания иных дисциплинарных взглядов, то вполне возможно, что внутренняя непротиворечивость текста есть не более чем попытка эпистемической интервенции.