В параллель с распространением такого простого техничного мировоззрения разного рода humanities и social sciences приходят в упадок. Относительно экономики, например, Сафронов в своей книге даже называет примерное время, когда это случилось: начало 30-х, когда экономическая дискуссия замерла, оставив будущему призыв «лучше стоять за высокие темпы развития, чем сидеть за низкие». Знание и идеи уступали место инструментальному отношению к жизни, соответствующему и жизненному опыту многих сталинских соколов. Говоришь правильные хорошие слова, правильно себя ведёшь — и вот дают новую жилплощадь, пропуск в спецраспределитель, освобождённую партийную должность. Место открытой дискуссии занимал подход стиля «сыграть на конъюнктуре публично и продавить свой проект в кулуарах». Наверное, лысенковщина была таким ярко выраженным проявлением такого подхода к решению вопросов.

Всесилие отраслевых владык в 60–70-е опиралось на такое технично-лоббистское отношение к реальности как на институциональную практику, и результат мы тоже видим частично через книгу Сафронова: огромные суммы, уходящие просто лучшему лоббисту, и неспособность министерств и Госплана прослеживать проекты до конца, что порождало огромный масштаб недостроя и в то же время постоянные запросы на расширение деятельности. Тут можно вспомнить и механизм, который описал Хаф в «советских префектах»: к планам расширения со стороны локальных директоров хорошо относились в их министерствах, а первый секретарь на местах должен был развивать местность по партийной линии. В итоге сверху донизу работала эта сеть лоббирования, которая с энергией волевых руководителей успешно пробивала и осваивала средства, верно уничтожая советскую экономику.

В плане же humanities и социального знания советское общество подошло к периоду перемен настолько беззащитным, что элементарная гласность и свобода дискуссии в строго ленинистском ключе очень быстро поменяли это самое общество — именно от пьющего следователя Серёги Челищева условно 1986 года в циничного подручного Антибиотика в 1992 году (да-да, действие второго сезона «Бандитского Петербурга» начинается примерно через полгода после провозглашения СНГ). Комсомольские активисты переросли в коммерсантов, спортсмены — в индустриальных викингов и не успели даже сменить лексикон, не то что осознать характер перемен.

Операторы социальных дискурсов опомнились только к нулевым, и пошло то, о чём мы писали раньше — чемпионат по чесанию вав, заведшихся как раз в 1989–1993 годах. Самые медийные типы и сообщества не пытались выстроить разговор о характере и свойствах перемен, а продавливали каждый свой завиральный портрет «должного», обрабатывая массы и добиваясь влияния на «кабинеты». Яркой иллюстрацией тут можно назвать момент из книги «Проект Россия», где с лютым пафосом описывается визит политтехнолога к Самому, где согласовывается Бюджет для мировой пророссийской революции через креативные технологии. Методологи, евразийцы, шевченковцы, Чадаевы-Холмогоровы — шаг за шагом, и вот мы здесь, на похоронах очередного одноклассника, воющие в том числе от того, какая же всё-таки бурда из отрыжки тупиковых идей и непрожитых обидок сопровождает трагическое действо, которое скоро разменяет уже шестой год. Стартовые и так были плохие, а бессовестность вкупе с этим «техничным» подходом к социальному и гуманитарному изуродовало ещё и их — так что люди, чувствующие, в какой блудняк их втравили, даже не могут выработать язык внятно об этом сказать.

Полностью на ГАПИ