Шастая по разным идеологическим спорам и конструкциям, можно набрести на чудную фразу: «органический рост государства». Часто она используется как противовес, «хорошая» альтернатива разного рода колонизаторской имперщине. И в рамках того или иного дискурса конструкция выглядит вполне логично, можно даже сказать — ОРГАНИЧНО.

Но если попробовать в неё вникнуть, начнутся достаточно неприятные открытия. Понятно, что исток легитимности этой фразы лежит в старых основаниях модерна — прежде всего, биологизме и позитивизме. Дескать, природное значит нормальное, естественное. Но мы всё же довольно давно живём в модерне и можем немного интерпретировать такие штуки. И прежде всего эту фразу видится осмысленным раскрыть в её буквальном значении.

Как мы знаем от ключевых исследователей государства — от Манна до Лахмана и Джессопа, — государство модерна создано людьми с долгой хищной волей, которые имели целью улучшение военного дела: численный рост армии, её техническое вооружение на хорошем уровне и, как следствие, резкий рост налогообложения. Исходя из этого, органический рост государства территориально или в плане подчинения людских обществ — это рост, обеспеченный строго военными успехами, причём выдержанными в определённом ключе.

Это не успехи военной хитрости либо доблести. Нет, органически государство растёт, если оно побеждает врагов с помощью более массовой и технически вооружённой армии, с использованием более мощного и развитого финансового (необязательно экономического, кстати) потенциала. Скажем, американцы в XIX веке росли органично, честно и открыто геноцидя индейцев с помощью организационного и технического превосходства. А вот специфические взаимоотношения между РИ и чукчами заставляют предполагать что-то неорганичное.

Но, скорее всего, люди, на голубом глазу использующие «органический рост», ведут речь не о государстве как о самодовлеющей силе, а о государстве как о выражении витальности, численной и организационной мощи ключевого народа, выражением духа которого оно является.

Такой подход вырастает из дискурса, мейнстримного в центральной Европе тридцатых годов прошлого века (не осуждаю). Светловолосый арий распахивает поле на свободном Востоке ради обильного ужина своей семьи. И народ Х, который вместо органичного роста занимался имперским колониализмом, в этой картине — вовсе не светловолосый арий.

Практичный вывод из этого получается такой. Если собеседник начнёт осуждать Ваш народ за колониальную имперщину, не признавая при этом за ним железного права на земли, взятые строго вооружённым путём, — Ваш собеседник представитель дискурсивной формации, мейнстримной в центральной Европе тридцатых годов прошлого века.

Более общий вывод выглядит так. Табуирование темы организованного насилия как фактора развития государств и цивилизаций сильно уродует любые исследовательские инвективы исторического, социального, политического плана. Это как если бы в автоматической коробке передач ещё стоял тормоз — и машина тормозила тогда, когда сочтёт это нужным. Такое положение дел открывает широко ворота для разного рода шарлатанов и вовлекает в опасную игру честных дураков, решивших побыть идеологами.