В целом, если анализировать нашу новейшую историю, невозможно отмахнуться от вывода: способность Центра принимать выверенные решения и устойчиво вести стратегические линии, полезные в рамках raison d'état, очень сомнительна.

Если Центр не имеет мощного противовеса в регионах, потенциала наложить вето на его (согласованные в ветвях власти) решения — он то расстреляет сам себя в лице парламента, то отдаст сырьевые рентные активы молодым банкирам через залоговые аукционы, то влезет в стратегически бесперспективный вооруженный конфликт.

При этом «Центр» довольно быстро оформляется в плане согласования решений «власти» между ветвями власти — опять же, в ситуации отсутствия региональных партий в парламенте.

Именно поэтому мощные регионы с развитым политическим представительством, в том числе «на земле», — это важный элемент устройства России как государства. При этом мощь эта имеет не управленчески-аппаратный и не ресурсно-экономический центр тяжести; эта мощь определяется именно политическим весом региона. В этом ракурсе можно сопоставить примеры национальных республик, прежде всего Татарстана и Чеченской республики, и регионов «Сибирского соглашения». Татарстан сразу обозначил рамку политического суверенитета, благодаря которой смог относительно щадяще провести приватизацию и удерживать значимые ресурсы для обустройства своей территории — даже сегодня. Чеченская республика сделала ставку на силу и, после тяжелых кровавых испытаний, все равно стала частью федерации с очень особым статусом.

В контексте решения чеченского кризиса можно отметить такую проблему централизации политической жизни, как резкий рост короны у «первого лица», традиционно имеющего в руках большой объем власти и управленческих полномочий. Сначала Ельцин не захотел разговаривать с Дудаевым, потом Путин не захотел разговаривать с Зеленским — и в обоих случаях эта корона стоила жизни тысячам людей.

Здесь мы подбираемся, собственно, к ключевой проблеме «москвизации» власти и управления. Чем плотнее централизация, тем больше веса не у публичных политиков с их обязательствами, а у неформальных групп, борющихся за влияние на первое лицо и «близость к телу» — при этом сам характер складывания этих групп исключает возможность действовать в долгосрочных интересах государства. Как правило, это интересы оперативные, с небольшим горизонтом планирования и фокусом на экономике — именно на обогащении (кхм) стейкхолдеров деятельности такой группы (в этом плане москвича, топящего за унитаризацию и централизацию, следует прежде всего оценивать через его принадлежность к той или иной группе из числа борющихся за близость к телу).

Но вернемся к основе. Политическая субъектность регионов, выраженная соборно, — это ключевая скрепа государства, причем, как показала хлипкость федеративных конструкций 90-х, дееспособность институтов федерализма плотно завязана на политическую субъектность именно русских регионов. Став сетью субъектов, способных на самостоятельное политическое существование, они смогут вырастить необходимый для блага государства в целом каркас федерализма.

И «центр» в этом сюжете тщательно отыгрывает гетевского Мефистофеля: причиняет благо, не ставя такой цели. Уже седьмой год регионы через нехочу тянут управленческую дееспособность с предельно ужатыми бюджетами. Пандемия, организация варфейра, теперь еще оборона от дронов и работа с беженцами — региональные власти будто специально выковываются под будущее, в котором центр будет достаточно эфемерен.

Навыки организации чрезвычайного положения; актуальные списки призываемых и ветеранов; опыт координации и организации воинских частей; работа с социалкой и организацией социальной медицины в чрезвычайных условиях. Кое-кто встретит новую страницу российской истории даже со своими министерствами безопасности и кадром хорошо организованных опытных силовиков.