Сколько я себя помню, все, что я узнавала о Великой Отечественной войне, меня шокировало
В школе многие учителя вели уроки на эти темы очень эмоционально, это был настоящий перформанс. Помню, классе в пятом-шестом, на уроке музыки учительница разрыдалась, когда рассказывала нам про Блокаду Ленинграда. Она не опускала никакие жуткие детали. И я буквально тогда и узнала о том, как некоторые варили собственных младенцев, чтобы накормить других детей.
Вдобавок, у нас в школе был «Музей малолетних узников фашистских концлагерей», и к нам на все праздники приходили те самые узники — уже пожилые. Они рассказывали свои истории, а мы каждый год рассматривали то, что в концлагерях считали хлебом. Образ колючей проволоки, несвободы, сдачи крови для немцев и всех этих экспериментов над людьми мощно засел в моем сознании.
Даже вне школы через детство проходил этот лейтмотив войны. Моя бабушка стала сиротой и попала в детдом именно в военные годы. Ее подруга постарше — беларуска, которой пришлось бежать подростком во время войны из родного села на Урал, — складировала даже в 2010-х в серванте сотнями куски хозяйственного мыла, сахар, соль и крупы. Ей все казалось, что без этого жить небезопасно. Бабушка моей подруги буквально была блокадницей, при эвакуации у нее на глазах утонула вся ее семья, и она одна оказалась на Урале после Ленинграда и начала здесь новую жизнь с ужасными отголосками старой. Помню, как у них дома всегда важно было съесть порцию до конца, и даже крошки со стола бабушка сметала, чтобы где-то потом их использовать.
У этого пронизывающего душу ужаса — ужаса того, как вынуждены были справляться люди во время войны, было одно утешение — гордость за то, что мы справились. Наверное, это и давал День Победы, хотя и тогда этот день был для меня не праздником, а днем памяти. Всегда именно — «со слезами на глазах». В 11 классе я рассуждала гораздо агрессивнее, чем моя бабуля, которая вообще-то войну застала. Я думала, что ключевая проблема была в немецком обществе, я просто не могла ничего никому простить и, уж тем более, понять. И, когда у меня появился парень-историк, который некоторое время жил в Германии, я буквально могла сказать: «Я бы никогда не стала жить в стране, которая так поступала с нашими предками».
Помню, что в студенчестве у меня стоял блок на чтение литературы про Вторую мировую. В школе ее было так много и вообще весь этот контекст был таким эмоциональным, что я не могла заставить себя читать хоть что-то про это.
На журфаке я ходила на спецкурс документальной прозы ХХ века. И, конечно, там была существенная часть программы про Вторую мировую. Например, мы читали Черную книгу. Помню, что после прочтения я порой отходила неделями.
Поэтому мне даже понятно, почему многие вокруг готовы кричать про День Победы и «можем повторить», но при этом не готовы открыть хоть одну книгу про то, какой ценой эта победа далась людям.
Пять лет назад я начала активно читать литературу про Вторую мировую. Правда, которую я узнавала била по всем базовым убеждениям, и, раскрывая глаза, просто причиняла боль и погружала в депрессию.
Мюнхенское соглашение, Пакт Молотова-Риббентропа, страшный голод, нередко по вине правительства, приказ «Ни шагу назад», реальные цифры ленд-лиза, условия, в которых находились солдаты, насилие и изнасилования, да и вообще все военные преступления, «не женское лицо войны» и вообще гендерные проблемы на фронте, лицемерие и коррупция командующих, репрессии и жесточайшая цензура, мародерство и главный вывод, что «оказывается, война не завершается победой».
Многие упрекали оставшихся в живых ветеранов войны в том, что они об этом не рассказывали потомкам. А у нас у самих у всех хватило бы духу рассказать, если бы героями этих историй были мы? Многие, кстати, так или иначе про это рассказали, и вот, мы знаем страшную правду. С ней война стала еще ужаснее. И мне всегда казалось, что это знание и останавливает людей от начала войн. Сегодня я вижу: нет, не останаваливает.
