⚡️ Почему онкопациенты в России остаются без терапии, а врачи становятся крайнимиБазовые химиопрепараты периодически исчезают из аптек, а дорогостоящие недоступны для большинства пациентов. Дешёвые лекарства невыгодно производить, а «золотые стандарты» лечения не по карману ни регионам, ни самим пациентам. Масштаб проблемы подтверждается официальной статистикой. В 2024 году в России выявили почти 700 тысяч новых случаев онкологии, на учёте состоят более 4,3 миллиона человек. Злокачественные опухоли стали главной причиной взрослой инвалидности — это треть всех новых инвалидов в стране. Каждый диагноз — запрос на терапию, которую порой невозможно найти.
Например, цисплатин, карбоплатин и оксалиплатин — платиносодержащий фундамент химиотерапии при десятках диагнозов, от рака молочной железы до опухолей лёгких. Препараты входят в перечень жизненно необходимых и стоят копейки, но с осени 2025 года их стало критически не хватать.
Причина в экономике: сырьё дорожает, а государство жёстко регулирует цену конечного продукта. Производитель уходит в минус и сворачивает выпуск. Росздравнадзор на письма пациентов отвечает, что лекарства «введены в оборот», но о реальных сроках и объёмах поставок в больницы не говорит. Пока «прорабатывается возможность ускорения и увеличения объёмов производства», Минпромторг на сообщения о дефиците заявил, что за эту сферу отвечают региональные органы здравоохранения.
Получается, препарат есть в клинических рекомендациях, но на практике его невозможно назначить. Когда базовых препаратов нет, врач и пациент вынуждены смотреть в сторону дорогих таргетных и иммунопрепаратов. CAR-T-терапия может стоить 30 миллионов рублей, годовой курс иммунотерапии — от двух миллионов. Врач и пациент в этой истории должны стать союзниками, сражающимися за то, чтобы терапия вообще состоялась.
На врача ложится ответственность не только за собственные решения, но и за весь путь пациента к дефицитным лекарствам.
Полина Шило, онколог клиники «Лахта», исполнительный директор Высшей школы онкологии — специально для «Медицинской России»:
«Я сталкиваюсь с ситуациями, когда пациенту приходится самостоятельно оплачивать дорогостоящее лечение. Семья обсуждает кредиты, займы, сбор денег у родственников или трату всех накоплений. Это одна из самых сложных частей консультации. Современные препараты действительно стоят сотни тысяч рублей, и лечение может продолжаться долго. Нельзя просто сказать человеку: "Это лучший вариант, найдите деньги". Нужно объяснять не только потенциальную пользу, но и насколько она реальна. Особенно тяжело, когда препарат статистически даёт несколько месяцев жизни, а его цена радикально меняет финансовое положение семьи. Пациент не должен принимать катастрофическое решение, преувеличивая эффект. Врач обязан проговаривать и эту сторону».
Виктория Алексеева, онколог-маммолог — специально для «Медицинской России»:
«Случаи, когда продают недвижимость, квартиры и машины, берут займы, собирают деньги для оплаты лечения, не редкость. Для кого-то это дорогостоящая таргетная терапия, для кого-то — лечение в частных клиниках, кто-то выбирает лечение за границей. Часто после таких трат родственники пациентов испытывают большое горе: они наживают долги, лишаются имущества, делают всё для спасения пациента, а в итоге вера не всегда оправдывается».
Давление на врача в государственных ЛПУ ещё больше. Здесь не нужно озвучивать пациенту крупные суммы, но нужно отвечать за всю систему целиком. Врач в ней служит буферной зоной, но мало кто задумывается, какой ценой это даётся.
«Жалобы на недоступность лечения — одно из самых частых, с чем мы сталкиваемся. Врач — это единственный человек, которого видит пациент. Пациент не видит ни закупок, ни главного врача, ни всей системы. Он видит только доктора, который говорит: "Лечения, которое вам нужно, не существует". Весь негатив и злоба выливаются именно на него. Даже если пациент пишет жалобу в Минздрав без указания фамилии врача, документ всё равно спускается вниз, в лечебное учреждение, отделение.
И конкретный врач пишет объяснительную: почему так вышло, почему пациент жалуется. В онкологии это работает более агрессивно. На кону не просто выздоровление. Это буквально вопрос жизни и смерти, и это обостряет конфликты»,
— комментирует доктор.
Не получив лечения или отчаявшись дождаться своей очереди в государственной больнице, пациент отправляется на поиски второго мнения. Эти поиски приводят его в частную медицину, часто более гибкую и пациентоцентричную.
«Пациенты приходят ко мне за вторым мнением, когда им рекомендовано определённое лечение, но получить его по месту жительства они не могут или не понимают, как это сделать. Я им помогаю в этих поисках. Мне кажется важным разделять ответственность врача за медицинское решение и ответственность системы за возможность это решение реализовать. Иначе возникает очень плохой стимул: врачу становится безопаснее рекомендовать не оптимальное лечение, а то, которое точно есть в наличии. К сожалению, так и происходит»,
— рассказывает онколог.
Полина Шило предлагает усовершенствовать систему и упростить путь пациента:
«Хотелось бы видеть маршрут получения назначенного лечения прозрачным и предсказуемым для пациента. Сейчас проблема зачастую не только в том, что какого-то препарата объективно нет. Пациент часто вообще не понимает, положено ли ему это лечение, кто должен его обеспечить, куда обращаться при отказе и сколько времени это должно занимать. В результате человек с онкологическим заболеванием вынужден сам становиться специалистом по маршрутизации, финансированию и закупкам. Мне кажется, нормальная система должна работать наоборот: если лечение имеет доказанную эффективность, зарегистрировано и показано конкретному пациенту, должно быть понятно, кто и в какие сроки обеспечивает его получение. А если государство по каким-то причинам не может его предоставить, это тоже должно быть сформулировано честно и прозрачно, а не выясняться пациентом через бесконечные обращения в разные инстанции».
Виктория Алексеева с коллегой согласна и предлагает работать именно над доступностью помощи в первую очередь:
«Хотелось бы большей доступности помощи. Сейчас к онкологам на местах могут послать с "увеличенным лимфатическим узлом". А он вчера болел ОРВИ. Пациенты с реальными онкологическими диагнозами, фактически установленными, либо с реальными подозрениями не могут попасть вовремя к онкологу. А по поводу лечения хочется, чтобы схемы, которые одобрены Европейской ассоциацией онкологов, американской коллегией, были намного быстрее у нас утверждены. Потому что бумажная волокита, пока препарат регистрируется, пока вносится в список жизненно важных, часто проходят годы. А для кого-то вот это время — это шанс прожить свою жизнь дальше».
С апреля 2026 года CAR-T-терапия официально вошла в систему ОМС. Тариф — более 7 миллионов рублей за случай. Выглядит как победа доступности, если бы не очереди и лимиты. Первый отечественный препарат этой группы может получить регистрацию уже в ближайшее время. Пока он есть только в планах, люди продолжают искать деньги сами.
Цена оригинальных препаратов растёт не только из-за сложных длительных испытаний и жёстких критериев выборки пациентов. Это уход фармацевтических гигантов с рынка препаратов в России, удорожание сырья, общая инфляция, колебание курсов валют, усложнение логистики. Получается замкнутый круг: дешёвое производство умирает под гнётом регулирования, а дорогое становится непосильной ношей. И в этом системном прессинге тысячи людей, страдающих от онкологических заболеваний, и тысячи врачей, которые хотят, но не могут спасти их.
Прислать новость ➡️ @mediamedics_botПодписаться на «Медицинскую Россию» ➡️ МАХ 
