Младенец в чешском — существо среднего рода, и это очень удобно, потому что до поры до времени ещё не известно, кого вынашиваешь, но уже знаешь, что у тебя есть миминко (miminko).

Слово это нам так понравилось, что не только вошло в повседневный обиход, но даже претерпело трансформацию, когда пол ребенка прояснился, а сам ребенок существенно увеличился в размерах и приобрел требовательные черты (муж, мой, впрочем, на каждом УЗИ, похахатывая над собственным остроумием, упорно показывал мне логотип телекомпании ВИD — невнятную голову, выплывавшую из темноты, в которой дети девяностых неизменно узнавали президента Ельцина и которая, на самом деле, была головой древнекитайского философа Го Сяна).

У нас в темноте утробы плавал МИМИНЫЧ.

Прозвище закрепилось за ребенком и по окончании его путешествия к свету ламп родильной палаты.

Ной Миминыч родился 18 мая и, разумеется, получил свое первое имя лишь для того, чтобы родители в моменты чудовищного детского отчаяния могли глумливо говорить: «Ной, не ной!» — и противно хихикать.

Миминыч, конечно, был больше ожидаемого миминки — на целых 500 грамм. От миминыча он также взял некоторую солидность в щеках, крупные кулачки, крепенькие и довольно пихучие ножки, а также умение орать по делу.

— Ребенок орет! Ничего нельзя сделать! — жалуется прабабушка, оставленная с младенцем на полчаса.
— Так не бывает, — уверенно говорит муж, расстегивая бесчисленные пуговички одежонки.
— Ножки были холодные, я прикрыла, — перечисляет прабабушка. — Орет! На ручки взяла — орет! Укачивала — не помогает! Соску не берет, игрушки швыряет! Неужели животик болит?
— Ба, да человек просто обосрался и уже не знает, как тебе сообщить! — смеется муж по дороге в ванную.
— Господи, ну что за слова! — причитает бабушка.

А у миминыча такой вид, словно он бы и похуже чего сказал.

Да, на пятом месяце мы привезли показать ребенка доступной родне в Израиль — бабушке, дедушке и прабабушке со стороны мужа. Мои близкие, увы, заперты в ощетинившейся России, и пограничные истории, в которых людям грозит унизительный шмон, арест или ничего не грозит — уменьшают желание выяснять, насколько они незначительны в глазах государства в конкретный исторический момент обычного понедельника.

Израильские бабушка, дедушка и прабабушка, хоть и сообщают с удручающей регулярностью, что сидят в бронированной комнате, спасаясь от обстрелов Ирана или хуситов, естественного течения жизни прерывать не хотят: внук должен быть предъявлен, осмотрен со всех сторон, расцелован в розовые пятки и одарен бесчисленными игрушками (среди которых я уже опасаюсь желтой пластмассовой дудки).

Меня же, после нелегких родов и четырех месяцев с младенцем, ничего не страшит. Я просто отупела, в чем не стесняюсь признаться. Отупела. Сильно. Может быть, навсегда.

Путаюсь в датах, забываю информацию, полученную пару минут назад. Все чувствую, но будто бы через толстую воду. Радость моя спокойна, страх приглушен. Новости читаю ограниченно, обсуждаю их только сама с собой. Поэтому желающим предъявить за Россию или Израиль могу заранее сказать: решите для себя сразу, что просто эта Бешлей — тупая, и не о чем с ней говорить. Я с этим местом в вашей жизни соглашусь более чем охотно.

В общем. К чему я это всё…

Да! Миминыча мы можем теперь ненадолго сдать дедушке, бабушке и прабабушке, а сами были бы рады увидеть людей.

Друзья Тель-Авива, где вы?

(фото ещё пражское: на нем муж мой, Михаил, смотрит футбол)