Ирена Стефановна

легендарная

Уже после своего увольнения из журнала Ньютаймс, я иногда заезжала к ней в офис на Тверском бульваре — просто немножко поговорить: я скучала по планеркам с её участием и по редакции, какой она была, пока Лесневская финансировала журнал.

Она без напряжения держала себя с большим достоинством и даже материлась как-то удивительно элегантно, у неё был незабываемый чуть скрипучий голос и внимательный, цепкий взгляд, всегда ощутимый и не всегда читаемый за стеклами очков, и я легко восстанавливаю их в памяти, хотя не видела Ирену Стефановну по меркам моей жизни очень давно.

После известий о ее смерти, я вспомнила множество ситуаций с её участием: например, как она ругала на планерках некоторые выпуски журнала («скучный номер» звучало как сильнейшее разочарование), но при этом не вмешивалась в редакционный процесс, как увлекательно она курила и как была расстроена, когда по состоянию здоровья пришлось себя ограничить, как она умела пошутить — над нами и над собой.

Наконец, совсем дурацкое воспоминание, как она внезапно дала мне деньги посреди редакционного коридора, за день до моей поездки во Францию в рамках пресс-тура для молодых журналистов из России: «В Париж нужно ехать с деньгами!» — эти ее слова до сих пор кажутся мне куда более правдивыми и уместными, чем фразы «Париж — город любви» или «Увидеть Париж и умереть».

(Эти деньги я тогда потратила на новый билет, потому что проебала свой рейс, как обычно, сдав номер со всей редакцией в районе пяти утра, напившись редакционного коньяка и благополучно проспав будильник.)

Сейчас, вспоминая Ирену Стефановну, я вдруг заметила уникальность ее позиции.

У нас ведь толком не было примеров богатых, влиятельных женщин из девяностых — каких-нибудь владелиц банков, металлургических заводов, нефтяных компаний, да и откуда им было взяться? В кровавой истории 90–х женщины если и появлялись, то прежде всего в качестве жен и любовниц авторитетов/олигархов/чиновников.

Пожалуй, только в медийной, политической и творческих сферах оставались окошки.

У нас были легендарные журналистки и телеведущие, были удивительные женщины в политике (Старовойтова, Новодворская), и была женщина, основавшая первую в России частную телекомпанию: в 1991 году Ирена Стефановна Лесневская зарегистрировала РЕН-ТВ, который поначалу производил контент для других каналов, но затем вырос в самостоятельный телеканал с ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫМ контентом (вы может в это поверить, глядя на сегодняшний РЕН ТВ?). С Лесневской работали Юрий Никулин и Булат Окуджава. На ее телеканале с президентом Борисом Ельциным разговаривал режиссер Эльдар Рязанов.

О Ельцине она говорила с симпатией. Считала его «живым человеком» в сравнении с Путиным. Верила, что Ельцин действительно переживал за людей, страдавших в результате его решений. Лесневская поддерживала переизбрание Ельцина.

Среди моего поколения то рвение, с которым либеральные журналисты и медиа 90-х встали на защиту страны от коммунистов, теперь подвергается сильной критике — и многое звучит справедливо.

Слушая в эти дни интервью Лесневской разных лет, я снова убеждаюсь, что повороты истории ретроспективно лишь выглядят как одна из бесчисленных возможностей. А на самом деле являются тем единственным вариантом, который только и был возможным — в тех обстоятельствах, с теми людьми, с их взглядами, опытом, страхами и надеждами. И это не оправдание ошибок. Скорее, признание их неизбежности.

Про Путина Ирена Стефановна рассказывала, что поначалу он умел очаровать — говорил ровно то, что его собеседник желал услышать, хорошо создавал иллюзию взаимопонимания. И это усыпляло бдительность.

Лесневскую вынудили продать канал, названный её именем, в 2005 году. Вскоре после этого она выкупила издание «Новое время», провела ребрендинг, и появился журнал The New Times. Первые его выпуски мы передавали друг другу на лекциях в универе. Читая те расследования и репортажи, я без особой надежды мечтала когда-нибудь поработать в The New Times.

Сейчас мне, пожалуй, легче назвать журналистов, которые никогда не писали для этого журнала.