На листке со стихотворением моей рукой была оставлена пометка: «Внутренний текст; внешнее действие против внутреннего ощущения кома в горле», – и на самом деле это проявляется не только интонационно или графически (пустой отступ, завершение строфы, как вдох, как задержка дыхания), но и через само миромоделирование стихотворения, в частности голоса и я-присутствие.

В начале первой и третьей строфы создаётся граница, которую стих постепенно переходит, углубляясь внутрь, – точка обособления я, точка факта: «все всё понимают», «привезти полотенца» и завершающая – «тоже всё понимаю». Если первые две функционируют сугубо как констатация факта, то последняя одновременно становится и утверждением фактическим, и утверждением не столько даже рациональным (я тоже всё понимаю), сколько, скорее, чувственным (я чувствую). Сложное соприсутствие внешнего и внутреннего порождается предшествующей строкой «плакать я буду дома», которая так же одновременно созвучна и слову-действию, плану (как, например, «привезти полотенца»), и эмоциональному – выраженному эксплицитно глаголом плакать.

При этом само появление я формируется постепенно: первые строфы практически не говорят о чувствах, мы видим внешний фасад, факты, за которыми как раз постепенно и образуется тот самый ком в горле. Интересно при этом выглядит дистанциирующая текст от я полифония:

не попадай в больницу
на работе всё хорошо?
это на вечер таблетка?
это на вечер таблетка 
нет это на вечер
дай я положу

Интуитивно угадывается, где реплики бабушки, а где реплики я: первая, третья и шестая строка – я, вторая, четвёртая – бабушки. Пятая же строка оказывается неопределённой: она одновременно может быть сказана и внучкой, и бабушкой – и это неразграничение становится контрапунктом, определяющим связь, состояние неделимости и соприсутствия не только в месте, но и в неопределённости, тревоге (подобное мы встречаем в стихотворении А. Тарковского «Зима в детстве», где во втором стихотворении цикла вкрапляется диалог не-я: «Малиной напоили? / Малиной напоили», – что так же подчёркивает неразличение и неразделимость голосов внутри поэтического текста).

Напряжение в этом фрагменте нарастает подобно crescendo, пик голоса приходится на строку «дай я положу» и разрешается в пустоте – графическом отступе, выдохе, и следующем дистанциировании – «привезти полотенца». Предпоследняя строфа оказывается гармонизацией я-голоса в мире: точка плана, затем вдох и выход наружу: «птицы / птицы: грачи вороны», – и спокойствие природы, внешнего пространства, лишенного тревоги. Но последующая интимизация, возвращение в себя, фокус внутри себя, внутреннее действие: «плакать я буду дома // тоже всё понимаю». Резкое углубление в себя, выход из широкого пространства неба внутрь, в одну эмоцию, которая скрыта (не показывать слёзы здесь, вовне, не показывать окружающему) – такая дестабилизация внешне упорядоченного мира благодаря присутствию в нём я и искреннего переживания и позволяет ощутить тот самый холод тоски и тревоги, о котором тяжело сказать.

Но все всё понимают.

#комментарий_Юлии_Токаревой