Алексей Яковлев

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

…не зная, что говорил. Лк. 9, 33.
…я не знаю Его. Лк. 22, 57.

Мы немного запутались, где мы.

Может быть, в Гефсимании.
Может быть, на Фаворе.
Может быть, на Голгофе.

Может быть, мы в Мории.
На Мориа.

Мы в саду. На горе.
В смертной долине.
Наверное, на пути.

Когда это всё
происходит?
Зимой.
Летом в преддверии осени.
Ранней, ранней весною.

Не знаем, что и сказать.
Сядем же у костра,
будем сидеть и греться
под небесным шатром.

И ежели кто нас спросит,
не имеем заботы, что отвечать,
так здесь страшно, так
хорошо здесь нам быть.

Источник: "Несовременник".
#выбор_Евгения_Никитина

Гефсимания, Фавор, Голгофа, Мория — с этими библейскими локациями связаны разные формы предельного опыта: молитва перед арестом, Преображение, казнь, жертвоприношение/испытание. Здесь они накладываются друг на друга - и человек растерян. Он не понимает, где находится: в славе, страхе, предательстве, жертве или спасении. Библейская история в стихотворении перестает быть последовательностью событий и становится топологией сознания.

Эпиграфы почти принудительно связывают текст с фигурой апостола Петра. На Фаворе он говорит: "хорошо нам здесь быть", но евангелист уточняет: он не знал, что говорил. Позднее, у костра, Петр отрекается: "я не знаю Его".
В соположении эпиграфов эти две сцены сшиваются. Получается страшное наложение: костер Преображения и костер отречения совпадают. Там, где человек хочет устроить шатры для священного, он уже потенциально греется у огня предательства.

Человек в этом стихотворении не владеет ни пространством, ни временем, ни собственной речью. "Мы немного запутались, где мы" — может быть прочитано и как формула коллективного алиби потерявшего ориентацию общества. Финал свучит своеобразным диагнозом: "ежели кто нас спросит, / не имеем заботы, что отвечать". Стихотворение называется "Преображение", но как раз преображения здесь не происходит, вместо него - зависание в неопределенности.

Любопытно различение Мории и Мориа. "Мория" — это закрепившаяся в переводах русская форма. "Мориа", по видимому, более прямая транслитерация с иврита מוריה. Это удвоение имени усиливает общий мотив дезориентации. Если до этого смешивались разные библейские локусы, то здесь расслаивается уже сама точка: даже "одно и то же место" не совпадает с собой. на уровне чистой фонетики "Мориа" легко францизируется: русское ухо может услышать в нём нечто вроде rue Moria (по имени Поля Мориа). Гора жертвоприношения начинает звучать как адрес, элемент городской навигации. Сакральная география проседает в туристический регистр. Собственно, всё стихотворение построено как серия неуверенных указаний: библейские loci начинают функционировать как случайные координаты, лишенные иерархии.

Параллель к финалу Яковлева: "так здесь страшно, так хорошо" - Рильке:

Denn das Schöne ist nichts
als des Schrecklichen Anfang… (Дуинские элегии)

(Ибо прекрасное — не что иное, как начало ужасного…)

И далее:

Jeder Engel ist schrecklich.

(Каждый ангел ужасен)

У Яковлева вообще интересная подборка, вот, например, еще одно замечательное стихотворение:

Осень в Бадене

Достоевский в мокрой листве
палочкой шурудит.
Он ищет фридрихсталер.
Осень прозрачна.
Анна бежит.
У неё в руках фридрихсталер.

Созывает она ангелов,
глаголет им, мол, вглядитесь,
ведь нашлось нашлось,
тотчас и абие обрелось
потерянное моё.

Они смеются и неуклюже шутят:
«Достоевско есть».

Это и историческая зарисовка, и модель памяти и языка, в которых Достоевский существует одновременно как человек, миф и слово, и инсценировка евангельской притчи о потерянной драхме. Бытовое здесь переходит в сакральное, а сакральное в комическое благодаря появлению церковнославянизмов и грамматической неловкости превращения имени собственного в краткое прилагательное. "Достоевскость" как готовый предикат для описания реальности.

#комментарий_Евгения_Никитина