Дорогой Леша Кудряков написал пьесу «Ксения Григорьевна умерла», и журнал несовременник собирает деньги на ее издание. Это важный для меня текст не только по тому, что, приезжая к Леше, я видел, как в его тягучих глазах, в пружинистой речи эта пьеса возникает, крепнет слоями, кусочками, но и потому, что ее опустошенное пространство, с рассеянным человеческим, держащимся на краешке речи как-то довесно, объемно повлияло на мою недавнюю пьесу «бессмертный убыток».

В Лешиной пьесе три голоса. Без ремарок, без описаний внешности, со слабыми именами. Видимо, возлюбленный умер. Возлюбленная с помощью фотоаппарата и речевых манипуляций пытается удерживать близость на расстоянии, память копить и т. п. Между ними мной не различимый в понятности голос.

Пьеса держится на расслоенности речи: каждая высказывание уже наполнено своей оборотное стороной: оно только делает, что оно о любви — оно сразу о смерти. Речь которая не ведет к облику: обычно она отсылает к лицу, объему. Здесь она именно рассечена, третьинка. До облика не хватает измерения. Фрагментация. Голос не может налипнуть на тело и обрисовать его. Кудряков показывает: мортидо-либидо уже так сплотно сдвинуты друг к другу в речи, что между ними только вспышки снимков. Вспышки-снимки, обращения к фотографиям нужны, чтобы производить мгновения оживления, дополнительного расслаивания: в надежде, что в очередной расслойке обнаружится более живой слой. Или не обнаружится.

Иногда желание целостности-влюбви пытается пробиться через звук: через связность, звуковые ассоциации (как Windows в одной реплике и видоискатель в соседней). Или через ассоциации «смена» и одноименный фотоаппарат. Нужно же за что-то держаться.

Возлюбленники расслоены и по медиумам: Мы с ним одно, если смотрим на одно и то же. Его взгляд — это и мой взгляд. Только он это увидел раньше, через глазок объектива. А я теперь, на экране.

Это постоянное псевдопроницание в попытках; медиумность, мембранность и становятся пространством выявления того, как любовное может или не может перейти границу: чуточку оживиться, вспомнить из-под смерти, поцеловать мимо гниения: вспыхнуть воспоминанием и выхватить из него памятную крохотную вещь, остальное сгаснет.

Цитаты в пьесе Кудрякова тоже имеют особый статус: они возвращают понимание того, что цитата — это мертвая речь, речь-труп (да, да, благодаря жизни языку всё оживляется, но всё же). Это речи в саване. И они возлежат между гаснущими субъектностями с неопределенным витальным статусом.

Реплики пытаются отвечать друг другу — продолжаться, но они лишь около друг друга, пытаются попасть в рельсы коммуникации, связи, но нет. Увы человеческое восприятие — существо нежное: поэтому оно не может не впадать в аффект ощущения, что реплики слышат друг друга, любят. Но я в это не верю. Пусть Леша издаст скорее.

А: Я хочу только слышать и видеть.
В: Слышать не то, что мне говорят, а голос. Видеть не буковки на экране, а ровный снег.
А: Поговори со мной.
В: Хотя бы чужими словами.