я не знаю

Вероятность встретить в сборнике эссе Вирджинии Вулф слово «сперма» крайне мала, но никогда не равна нулю.

Продолжаем про «Мемуарный клуб».

Второе эссе посвящено истории становления круга «Блумсбери»: избавления от гнёта (и насилия) Джорджа после смерти отца (то есть получения средств на жизнь и некоторой свободы), переезде новый дом и т.н. четверговые вечеринки, потом превратившиеся в кружок.

Вирджиния, Ванесса и их братья Тоби и Адриан переехали в Блумсбери и начали звать своих друзей болтать и выпивать. Конечно, сначала все выпендривались и вели бесплодные, абстрактные споры об истине, красоте и прочих философских понятиях, о которых так сладко рассуждать, пока у тебя не сформировались лобные доли.

Но пустота и позёрство быстро надоели, и пришлось открывать новую главу:

Он [мистер Литтон Стрэйчи] поднял палец и указал на пятно на белом платье Ванессы:

— Это сперма? — спросил он.

Ну и дальше поехала сексуальная революция: брак отменяем, чопорность забываем. Про вечеринки стали распускать жуткие слухи: все бегают абсолютно голые и совокупляются прямо на диванах посреди гостиной. И пишут книги, которые мы теперь считаем классическими.

Напоследок хорошее объяснение от Вулф, почему важна открытость и свобода (ура, Pride month):

Возможно, любовные истории педерастов и не представляют особого интереса или первостепенной важности — по крайней мере для тех, кто к ним не относится, — но сама возможность обсуждать их открыто приводит к тому, что никому нет дела до того, чем человек занимается в личной жизни.

Прочитала «Мемуарный клуб» — одну из двух недавних тоненьких модненьких книжечек Вирджинии Вульф от Ad Marginem. Описание у неё серо-скромное, как и обложка, но внутри — сокровища.

Из первого же эссе «Гайд-парк-гейт, 22» мы узнаем, что её замечательный старший сводный брат Джордж, тактичный, по-джентельменски услужливый и заботливый, после своего тяжелого дня в должности мирского святого приходил к сёстрам (они на фото) в комнату и совсем не по-джентльменски утешался в их постелях. (То есть насиловал своих сестёр, если без метафор).

Вулф про это пишет прозаично, почти сухо, сначала катая нас по волнам светской жизни двух молодых сестёр, которых активно вводят в светскую жизнь, а потом, в последних строках, обличая сводного брата.

Вообще это эссе входит в книжку её посмертно опубликованных автобиографических текстов Moments of Being, в котором есть ещё более душераздирающее эссе A Sketch of the Past.

There was a slab outside the dining room door for standing dishes upon. Once when I was very small Gerald Duckworth lifted me onto this, and as I sat there he began to explore my body. I can remember the feel of his hand going under my clothes; going firmly and steadily lower and lower. I remember how I hoped that he would stop; how I stiffened and wriggled as his hand approached my private parts. But it did not stop. His hand explored my private parts too. I remember resenting, disliking it-what is the word for so dumb and mixed a feeling? It must have been strong, since I still recall it. This seems to show that a feeling about certain parts of the body; how they must not be touched; how it is wrong to allow them to be touched; must be instinctive.

То есть в возрасте примерно 5-6 лет другой её брат, Джеральд, над ней надругался.

Шок? У меня был.

Как-то мимо меня прошла информация, что Вулф в детстве и юности подвергалась сексуализированному насилию, хотя с этим знанием становятся понятны многие ее особенности: и т.н. фригидность, которую естественно мужчины объясняли просто её мерзкими феминистскими наклонности, и сложности с телом и внешностью, и даже биполярное расстройство и прочие психические расстройства, на мой взгляд, связаны с такой пережитой в детстве травмой.

знаете ли вы тексты, осмысляющие весь спектр эмоций от использования социальных сетей?

это отчаяние ужас сравнение восхищение радость узнавания раздражение отставание и проч. и проч.

вопрос нешуточный, советуйте в комментариях!!

в интернете все красивые, богатые и беззаботные. как хорошо, что существуют книги ✨антона секисова✨, чтобы прикоснуться к реальности

первые недели в тбилиси смаковала «бога тревоги». таких отвратительных сочных описаний я давно не встречала. (некоторыми сейчас вообще только за границей и можно наслаждаться). похожее только у сологуба — из моего скромного репертуара отврата, уверена, референсы антона (@soilwriter) богаче.

фабула такая простая, что над ней даже главный герой мета-насмехается: москвич переезжает в петербург, чтобы написать роман. дальше этот проклятый город терзает его, изводит до сумашествия своими персонажами и совпадениями.

в какой-то момент он даже обнаруживает на своей страничке в википедии дату собственной смерти — и это окончательно переводит его из тяжело-невротического полюса в пограничный, где мы вместе с ним рыскаем по кладбищам, трахаем стоматологиню и ищем смысл жизни.

выписала несколько описаний прозаического стиля антона для примера (в книге еще лучше и богаче), голосуйте, кто вы сегодня ⬇️

Говорить об искусстве, что оно одряхлело, вошло в тупой переулок, что оно не то, чем должно быть, и проч. и проч., это всё равно, что говорить, что желание есть и пить устарело, отжило и не то, что нужно. Конечно, голод старая штука, в желании есть мы вошли в тупой переулок, но есть всё-таки нужно и мы будем есть, что бы там ни разводили на бобах философы и сердитые старики.

из письма Чехова — о критике любого современного искусства

когда готова на всё, лишь бы муж перестал обсуждать новые видео леонида волкова

Кто в славном городе Тбилиси — приходите в среду послушать современную литературу, пообщаться и купить новые выпуски незнания в Итаку ⛵️

Круг замкнулся: я вдохновилась «Телом», изданным SOYAPRESS, а они вдохновились моим постом и издали рассказ отдельной книжечкой

а у вас тоже бывало, что вы написали короткий релейтбл пост, а потом потратили 50 минут на длинную рецензию, но у нее в два раза меньше лайков, поэтому вы решили написать еще один пост с началом «а у вас тоже бывало», потому что вы просто человек, которому тоже важны лайки

«Книжные воры» не отпускают. Если вы хотите 400 страниц про нацистов, рекомендую. Я же расскажу пару фактов про русских и узких Узкое.

Конечно же, русские книги тоже крали (но это репарации! никакого расхищения!). Существовали советские трофейные бригады с архивистами, библиотекарями, учеными, но и простые солдаты тоже воровали, просто беспорядочно. Главной библиотечной похитительницей была Маргарита Рудомино (да, та самая, имени которой Библиотека иностранной литературы в Москве; угадайте, как туда попала эта иностранная литература).

Где же хранились сокровища? Часто успевали распределить в библиотеки, но вообще — где Бог даст. В частности, Бог пожаловал Казанскую церковь в ясеневской усадьбе Узкое, где тысячи немецких книг пролежали нетронутые и забытые, гниющие в плесени и голубином помёте. В начале 90-х, благодаря паре критических публикаций в «Литературной газете», о них вспомнили. Спасать было уже почти нечего, но эти материалы заметили в Германии и пришлось открыто признать, что хищения были — и в непосильном для пост-обработки объеме.

А дальше были всяческие попытки европейских стран вернуть особо ценные, но мы их возвращали только за большую деньгу или в обмен на нужные нам архивы. Например, государство Лихтенштейн по подсказке купило с аукциона «Сотбис» коллекцию документов об убийстве царской семьи и обменяло её затем на свой архив (да, мы на всякий случай украли целиком архив княжества). Но вообще — не осуждаем, в 90-е, как известно, люди бегали абсолютно голые и электричества не было нигде.

В букинистическом отхватила и изучила переписку Маяковского и Брик «Любовь это сердце всего», которую составил и опредесловил швед Бенгт Янгфельдт, а ему она досталась напрямую от Лили Брик.

Вообще не возбуждает ни фигура Маяковского, ни их поликула с Бриками, но я так люблю переписки, что не смогла пройти мимо. Всем остальным рекомендую пройти, если вы не фанат зе футуриста.

Потому что вся переписка — это телеграммы «люблю скучаю жду а ты меня любиш??? буду в 8» и письма «проверь гранки что ушло в печать выслал три рубля люби меня пса купил машыну тоже купил Володя». Никакой вообще заботы о том, будет ли это интересно читать мне спустя сто лет.

Удивительно, но отзыв об этой переписке, но ещё более жесткий, нашелся в переписке Довлатова с Ефимовым:

Читали ли Вы книгу какого-то шведа «Переписка Маяковского и Л.Брик»? Это нечто уникальное по пошлости! Он дает несколько факсимильных копий, а в остальном сохраняет грамматику и пунктуацию оригиналов: это кошмарная переписка двух безграмотных ничтожных существ. Абсолютно невозможно поверить, что Маяковский написал хотя бы «Левый марш»...

Вынуждена согласиться. Единственное приятное — маленькие нежные рисунки Маяковского Лиле: себя он изображает псом (он так и подписывался — Щен), а она — киса. Их и прикладываю.

P.S. Кстати, сам Янгфельдт — человек интересной репутации; на сайте издательства Corpus о нём пишут исключительно хвалебно, но имеются подозрения, что он якобы украл аж четыре картины Малевича у Николая Харджиева.

Новая рубрика: случайные факты, которые я узнала из книги и гуглежа вокруг («Книжные воры» оказались не так уж и плохи).

• до Второй мировой в Салониках была крупнейшая еврейская община сефардов, они там были настолько большинством, что город называли «балканским Иерусалимом»

• депортацией евреев из Салоников заведовал Алоиз Бруннер, соратник Эйхмана и большая мразь. После окончания войны он «крысиными тропами» сбежал в Сирию через Рим, где консультировал сирийские спецслужбы и дожил безнаказанно то ли до 2001, то ли до 2010 года (в голове не укладывается)

• существует «Российский экслибрисный журнал» и Музей экслибриса и миниатюрной книги (в Москве)

• «Калевала» это не что-то типа «Повести временных лет», а эпос, который собрал финн Элиас Лённрот только в 19 веке

• гитлеровская Германия— первый про-ведьминский режим. У Гиммлера была горячо любимая колдовская картотека: каждая карточка — ведьма из какого-то исторического источника, её биография, семейное положение, судьба. Его так интересовали колдуньи, во-первых, потому что его родственицу в 1632-м сожгли на костре, а во-вторых, потому что ведьмы — носительницы тру северной народной культуры, а значит, арийские мученицы и северные амазонки.

На картинке — карточка из той самой колдовской картотеки на Анну Бинцинг из Фолькаха (жена стекольщика Михеля из Фолькаха, примерно 50 лет, имеет троих живых детей).

российское государство в 2026 году: пора вернуться к русскому языку, мы зря используем кучу англицизмов
корней чуковский в 1901 году: у меня indeed бесталанность

Вторая часть интересностей из «Эпистолярного романа»

Как правильно быть сатириком:

Вагричу Бахчаняну удалили желчный пузырь, после чего он придумал объявление: «По многочисленным просьбам читателей сатирику Бахчаняну удален желчный пузырь».

Про любимую родину:

Тоска в Нью-Йорке смертная. Хоть из дома не выходи. Все русские сообщества, начинания и круги проникнуты каким-то очевидным неблагородством. Идеализм полностью и окончательно заглох, даже от Щрагина можно услышать: «Лишь бы деньги платили». Как все-таки ужасно, что у нас такая ненормальная родина, было бы у нас дома что-то вроде какой-нибудь засраной Италии, как бы мы замечательно жили.

Про американскую woke-цензуру:

Рассказ, который появится в «Ньюйоркере» буквально на днях, исковеркан цензурой, самой настоящей. Еврей плохим быть не может, коммуниста ругать не надо — все это у них называется: «не потакайте стереотипам». Из одного моего рассказа в «Ньюйоркере» выкинули «резиновый пенис», такая у них стыдливость, причем этот пенис фигурировал, как Вы догадываетесь, в самом невинном и юмористическом контексте, а вовсе не по прямому назначению.

Довлатов — русская копия Брук Шилдс в фильме «Голубая лагуна»:

На «Компромисс», действительно, было много рецензий, больше тридцати, и все положительные, но это каким-то странным непостижимым образом ни на что не влияет. Готлиб (шишка из «Кнопфа») сказал: «Больше рецензий — это лучше, чем меньше, положительные — лучше отрицательных, но все это ничего не значит. Я спросил: «А что же значит, качество книги?». Он сказал: «Нет, качество высокое, это во всех рецензиях указано». Тогда я совсем растерялся и спросил: «Ну а что же все-таки — значит?» Он сказал — имя. Но откуда же мне взять имя, если я написал книжку, ее все хвалят, а имени все нет и нет?.. Короче, я понял, что сначала надо стать Брук Шилдс, а потом уже сочинять рассказы.

Про чудеса пространственно-временного континуума:

Со временем, действительно, происходит что-то странное. Когда-то я был алкоголиком, блядуном и умудрялся что-то писать, а теперь я не пью, погряз в мещанстве, а времени нет совершенно.

Про грустные итоги трезвой эмиграции:

Пьянство мое затихло, но приступы депрессии учащаются, именно депрессии, то есть беспричинной тоски, бессилия и отвращения к жизни. Лечиться не буду и в психиатрию я не верю. Просто я всю жизнь чего-то ждал: аттестата зрелости, потери девственности, женить бы, ребенка, первой книжки, минимальных денег, а сейчас все произошло, ждать больше нечего, источников радости нет. Главная моя ошибка — в надежде, что легализовавшись как писатель, я стану веселым и счастливым. Этого не случилось. Состояние бывает такое, что я даже пробовал разговаривать со священником, но он, к
моему удивлению, оказался как раз счастливым, веселым, но абсолютно неверующим человеком.

Ну и напоследок — база:

Нападки на дорогих и близких людей совершенно естественны, поскольку 95% окружающих не заслуживают даже нападок.

В рамках изучения Довлатова наткнулась на издание 1991-го года с иллюстрациями Петра Перевезенцева. Как-то они очень для меня ложатся на него, есть в них что-то чеховски-трагическое.

Справка:
Пётр Перевезенцев — известный художник-экспериментатор, автор рукодельных библиофильских книг.

Довлатов любил контроль и письма свои публиковать запретил, но потом умер, а с того света контроль осуществлять затруднительно. Поэтому теперь я читаю его переписку с другом и издателем Игорем Ефимовым «Эпистолярный роман», полную пик в адрес феллоу-эмигрантов.

Переписка крайне занятная; много злых сплетен про нью-йоркских знакомцев, Проффера, Бродского, Синявского и ещё кучу людей, так что понятно, почему Елена Довлатова судилась (и выиграла), чтобы у книги не было допечаток. Много, правда, и нудных деталей про гранки, обложки, цены, тиражи (Довлатов страшно дотошный).

Итак, избранные пРиКОлЫ.

Про наглость Бродского:

В заключение [Бродский]сказал: «Кажется, мы 20 [лет] были на Вы?». Что хуйня. Мы лет двадцать на ты. Что с гения возьмешь? Даже такой звонок сумел отравить.

Про тяготы эмиграции:

Мне ужасно не хватает в Нью-Йорке людей, которые меня давно знают. Не потому, что здешние не знают, какой я хороший. А потому, что не знают, какой именно. Это очень мучительно — наживать репутацию, не важно — хорошую или плохую, но соответствующую натуре.

Про счастье от молодости:

Приехала моя сестра. Это та, которая спрашивала, рекомендую ли я ей прочесть «Героя нашего времени». У нее и ее жениха от глупости и молодости все хорошо. Они без конца целуются, что людям моего возраста — неприятно.

Про sex education:

Катя изучает в школе предмет — «Сексуальная жизнь». Недавно принесла рисунок цветными фломастерами. Изображен хрен, с подробностями внутри, даже мне неведомыми.

Про капитализм:

Как-то раз я спросил его (агента):
— Если ты против капитализма и хочешь его гибели, почему же ты такой богатый?
А он, естественно, ответил:
— Я ненавижу капитализм и хочу его гибели, но пока капитализм еще жив, я предпочитаю быть богатым...

И про отношения с отцом (хештег relatable):

Основная трудность с папцом — не грубить. Выслушивать панегирики Михаилу Дудину, Надежде Поляковой, даже сраному Хаустову — и не посылать. Это нелегко. Но это, блядь, долг.