синхроничности

Давненько здесь не появлялся #полезныйконтент
Исправляемся!

Преамбула:
На днях Юля Тихомирова несмотря на все препятствия в виде болезней, требующих внимания спонсоров и многочасовых созвонов с Ольгой Львовной Свибловой (кто в курсе, тот знает) закончила читать у нас мини-курс, посвященный музеологии (полезного контента там явно не на один пост и мы будем к нему возвращаться (как минимум точно не оставим вас без блистательного Аби Варбурга!)).
А пока делимся ссылкой на Institute of the Cosmos
Что это такое и как это связано с музеологией спросите вы?
Объясняем.

Нет никаких сомнений, что вы слышали про русский космизм и Николая Фёдорова, который его придумал. Вполне возможно, вы знаете, что космос в космизме — совсем и вовсе не главное. Освоить его надобно, чтобы было где расселить всех-всех людей, когда общее дело в виде воскрешения отцов будет наконец реализовано.

То есть главное в космизме — достичь благоденствия для всех ультимативно, включая усопших. И вот тут некоторую пользу может принести музей! «Музей есть не собрание вещей, а собор лиц». И цель его не хранить мёртвые вещи, а возвращать им жизнь. Вообще, по Фёдорову нужно создать Всеобщий Музей, включающий обсерваторию, кладбище, школу, архив, лабораторию и проч. Посмотреть, как такой музей может выглядеть, можно, например, обратившись к работам Елагиной и Макаревича.

Но вернёмся к полезной ссылке.
Это своего рода онлайн-музей, посвящённый русскому космизму. Тут хранятся изобразительные и литературные произведения (в том числе художественные опыты Бориса Гройса), фильмы, документы, статьи и архивы дискуссий, посвящённых сабжу. Подсвечиваются неучтённые Фёдоровым моменты (например, вопрос, почему мы воскрешаем отцов, а не матерей). Короче увлекательно сильно, рекомендуем.

PS: будьте аккуратны: у людей, зависимых от желания вспомнить прочесть всё приводит к обострению ситуации 4 браузера/40 окон/неисчислимо вкладок!

⚡️«Король художников» в усадьбе Салтыковых-Чертковых/галерее корней

Кураторы: Юлия Тихомирова, Дмитрий Хворостов

MMXXV

📸: Степан Тихонов, Егор Гуреев

🔥BΣVZΛ🔥

Сериал «Плюрибус» в четвёртой серии идеально передаёт «общение» с чатомГПТ по поводу искусства (в случае сериала — литературы). Серьезно, лучшей метафоры нейросети, чем коллективный супервежливый нормис-разум в «Плюрибус» ещё не было. Безумно точно!

Strongly recommended.

ГЛЯНЦЕВОЕ НАСЛЕДСТВО

Мне было одиноко, и я думал обо всем. Я был один дома, как вдруг мой приятель, редактор Даниил Касаткин написал в своем телеграм-канале: «Схожу с ума. Завтра еду выкупать 115 номеров Esquire в Подмосковье. В Екатеринбурге меня уже ждет 80 номеров “Афиши”. Залезаю в долги и скупаю все».

За последнее время это далеко не единственная история, когда я слышу что-то о журнальной культуре первой четверти XXI века. И когда об этом говорят люди, которые буквально делали эти журналы, причина этих разговоров ясна и понятна — так работает ностальгия, одно из приятнейший чувств, особенно сегодня, когда кажется, что вспоминать вчера безопаснее, чем мечтать о завтра. Но озабоченность журнальным наследием проявляется среди молодежи, воспитанной на бесплатных пабликах в ВК и блогах. Недавно я разговаривал со студентом второго курса журналистики, который собирает номера «Большого города». Он родился, когда эти журналы уже выходили, но был еще слишком мал, чтобы читать их. Теперь же он методично ищет каждый выпуск на «Авито», тратит деньги, которых не так много, и складывает все это на полку. Зачем? «Я хочу понять, как они тогда думали», — говорит он. И вот тут начинается самое интересное.

Для этого поколения — тех, кому сейчас 20-25, — печатные журналы 2000-х и 2010-х — это археология недавнего прошлого, попытка нащупать связь с временем, которое они застали детьми (или вообще не застали), но которое кажется им более честным, настоящим, панковским. Критические статьи, написанные без оглядки на репутацию и социальный статус, колонки, словами из которых мы говорим сегодня в повседневной жизни, книжные обзоры, состоящие не из набивших оскомину нонфикшена и автофикшена... Да чего только стоит только рекламный блок в упомянутой уже «Афише»? Это вам не реклама «радиоактивных битсов» и ножей-кредиток в середине десятых, это «Испанские мачо в “красной шапочке”»!

Но кроме любви к коллекционированию, заметна еще одна тенденция: изучая наследие, молодежь запускает свои журналы, и вот тут начинается совсем уж радикальная история. Многие из этих проектов сознательно отказываются от цифры. Совсем. Они верстают 100-200 полос, ищут типографии, готовые напечатать тираж в 300-400 экземпляров, договариваются с книжными магазинами о распространении и ставят цену в 500 рублей. При том, что никакой экономики в таких проектах нет и быть не может: это все безумно дорого, нерентабельно и кто-то даже скажет глупо. Но как бы не так… Пока мы все переживаем контент, который исчезает из соцсетей из-за блокировок, удаляется платформами, теряется в бесконечном скролле — оказывается, единственное, что по-настоящему остается, это то, чему пророчат смерть уже не один год, — печатное слово.

Отказ от дешевого и доступного в пользу дорогого и вечного — это же полный реверс логики цифровой эпохи. Это как если бы поколение, выросшее на стриминге, вдруг начало покупать виниловые пластинки. О, погодите — они именно это и делают?! Для людей, которые родились в мире бесконечного выбора и нулевой цены, ценной становится именно ограниченность. Журнал, который определял время, далеко ушедшее; тираж, который закончился; вещь, занимающее место и требующее заботы. Будто когда все можно, хочется чего-то, что нельзя. Цифровая культура обещала нам вечное хранение, но на деле оказалась культурой забвения на вечность. Статьи исчезают вместе с закрытием платформ, фотографии теряются при смене телефонов, целые эпохи интернета стираются без следа. А печатное — оно просто лежит. Его не нужно бэкапить, для него не нужен облачный сервис. Он и есть бэкап.

«Узкие пришли».

Даниил Бельцов для рубрики #критика

📷: Дмитрий Пригов, Учение Малевича, 2006.

А вот любимое фото с выставки «Это было со мной»: внутри «Механического жука» Яна Гинзбурга с Сергеем Валерьевичем Хачатуровым. Сфоткали студенты Школы Родченко на семинаре))

#смотритесами

Юля Тихомирова о выставке «Это было со мной» в ЦСИ Винзавод. Часть 3:

Корреспондируют друг с другом работы Владимира Логутова и Сергея Сапожникова: Логутов делает из фотодокументации своего давнишнего проекта раму для нынешней практики, фотографии Сапожникова создают из стены выставочного цеха гигантский коллаж. Работа Яна Гинзбурга буквально становится выставкой-в-выставке, многоуровневым высказыванием, в котором проект Гинзбурга «Механический жук», посвященный культовым фигурам московского концептуализма, обрастает новыми смыслами и новыми находками. Отправной точкой может стать обаятельная мелочь, на которую не взыскательный и ленивый взгляд не обратит внимание: открытка, которую апроприировал в своих произведениях Кабаков, фотография художников на отдыхе — все эти фрагменты Ян Гинзбург скрупулезно собирает и осмысляет подобно коллекционеру-виртуозу не только собирающему, но и изучающему. Так создаются остроумные и сюрреалистические образы: советские модницы с абажурами вместо голов, автомобильные шины, превратившиеся в гигантские нимбы для вписанных в их сердцевины портретов неофициальных художников, металлический контур человека из «Душа» Кабакова, ставшего похожим на джина или призрака — душу. Настоящее раздолье для знатока или продвинутого любителя, «Механический жук» становится интеллектуальной сердцевиной выставки.

И все эти прекрасные реплики художников, с разными интонациями читающих фразу «Это было со мной», в единое высказывание не собираются. Получается набор виньеток, безусловно чудесных, но разрозненных — пространственные рифмы, удачно найденные куратором, не могут компенсировать отсутствия точки сборки. Может даже показаться, что выставка сделана по инерции: талант тащит тему, а она уже устала.

Есть и еще одно обусловленное контекстом болезненное совпадение. Любители современной российской инди-музыки явно проведут параллели между названием выставки и названием песни из эмиграционного альбома известной исполнительницы с капиталистическим псевдонимом. Это было со мной — значит было давно. Прошедшее время в нашем контексте обусловлено одной конкретной точкой бифуркации, но осмыслять это время еще не пришло: рефлексия ощущается преждевременной по сущностно важным вопросам и заезженной в общих чертах одновременно. Конечно, обвинить организаторов и куратора в нечуткости к контексту равноценно дефиле в белом пальто. Конечно, мы не можем требовать и даже ожидать от выставки сверхактуального комментария. Однако избранный мотив «было/стало» требует хотя бы указания на контекст. И добивается-таки своего.

Центром первого этажа стала работа Димы Филиппова «Без названия», подписанный автором пустой полутемный павильон, в котором звучит аудио. По крайней мере так было на вернисаже. Во время последнего моего визита на выставку павильон был погружен в тишину: мы не знаем наверняка, сбой это или продуманный ход, — получилось, парадоксальным образом, красноречиво. В сердцевине экспозиции — фигура умолчания.

#смотритесами

Юля Тихомирова о выставке «Это было со мной» в ЦСИ Винзавод. Часть 2:

И все же пространственная чуткость и кураторский талант Виктора Мизиано срабатывают и здесь: отдельные новеллы и сопоставления найдены очень точно. Например, великолепно представлены в ансамбле Петр Белый и Дмитрий Гутов, — вместе они представляют память ранящую и память-рану. Гутов сделал парафраз своих знаменитых «Стоп» — увеличенный в масштабе фрагмент картины Караваджо «Неверие апостола Фомы». Петр Белый в проекте «Пауза» сочетает две фланкирующие пространство циркулярные пилы с нанесенными на стену брызгами черной краски. Эдакий стоп-кадр из триллера про абстрактный экспрессионизм. Сопоставить рану и оружие — прием спектакулярный и даже очевидный, но оттого не менее уместный.

Два квазиархитектурных сооружения тоже взаимодействуют друг с другом: спиралевидная конструкция Ивана Новикова и видоизмененный «Дежурный чудак» Ирины Кориной расположены аккурат один под другим, на первом и втором этаже соответственно. Ирина Корина видит Винзавод как форум, в котором ключевым становится взаимодействие, а не статичный постфактум. Художница создает партиципаторную площадку, столы с пластилином, из которого посетители могут создавать композиции, все разрастающиеся и видоизменяющиеся с каждым днем. Павильон «Дежурный чудак», пришедший с недавней выставки «Не слитно, не раздельно» в «ГЭС-2», претерпел изменения: стал лаконичнее, звонче и прозрачнее, а еще появилась парящая в пространстве люстра, быть может ненамеренный привет соседке по ГЭСу Ольге Чернышевой.

«Дежурный чудак» — пластическая метафора памяти, предстающей не как картотека, а как причудливые нагромождения зыбких фрагментов, сплавленных в амальгаму субъектностью художницы. Корина создала павильон после поездки в Узбекистан: фрагменты, фактуры, фигуры — все это имело место быть в реальности, однако художница воспроизводит детали по памяти. В субъективном восприятии реальность принимает странные форму — таков и «Дежурный чудак».

Работа Ивана Новикова вгоняет в ступор, думаю, именно она в пределе ставит вопрос о возможностях адекватной и легитимной реакции на выставки памяти. Обычно лаконичный Новиков в инсталляции «Locus Sacer» создает сооружение, напоминающее одновременно церковную кафедру, ледяную горку и детские постройки из мебели, — этот мемориал художник построил памяти своих родителей. Длиннющий лист синего цвета (единственного для аскета-формалиста цвета после 2022 года) закручивается в спираль, на нем разложены бусы и фигурки лягушек — это то, что родители художника коллекционировали. Жившие за городом, они приезжали в Москву ради выставок сына. Слово blue, в английском означает тоску, меланхолию — об этом значении синего цвета инсталляция.

Она до ужаса домашняя, она задевает нечто находящееся вне категорий эстетики: смотреть на это неловко, как неловко бывает от собственной беспомощности, когда слушаешь о смертях близких другого человека. Разделить скорбь полностью мы не в состоянии, сочувствие недостаточно, отстраненный анализ невозможен — это коллизия предельно личных произведений. Многие, с кем я говорила, отмечали неловкую пластику инсталляции, ее аляповатость — думаю, это, а отнюдь не стерильная лаконичность, единственный возможный способ артикулировать такую тему. Но это уже не столько об искусстве — так мы выходим в пространство этики, а в нем законы совсем иные.